Помню, как жена призналась мне, что больше не принесет передач, ибо в доме нет денег. Я посоветовал ей обратиться за помощью к архиепископу Борису. Но я был слишком ничтожной личностью для владыки, чтобы он счел нужным заниматься моими делами. Только после нескончаемых рабских просьб и унижений, после каждодневного оббивания порогов епархии в течение двух недель, жена получила всемилостивейшую подачку — 200 рублей.
И это тогда, когда любимчикам и приближенным архипастыря, таким, как Трофим Лютый, псаломщик Кафедрального собора Петр Гдешинский, священник Алексеевской церкви г. Одессы Симеон Божок и многим другим, епархиальное управление выдавало «скромные» подарки в виде домов, дач, и т. п„ расходуя на это сотни тысяч рублей,
По выходе из больницы я написал архиерею. Нет это было не обычное письмо, это был откровенный разговор с самим собой, исповедь мятущейся души, раскаяние и скорбь, возмущение и боль, мольба и надежда. Я хотел вернуться в лоно церкви, но вернуться чистым, с неугасшим пламенем веры. Я писал, что ежедневные, ежечасные оскорбительные споры с моими братьями во Христе, из-за ничтожных корыстных интересов, окончательно измучили меня, что не оскорбленная гордыня движет моим пером, но страстное желание видеть веру возвышенной и незапятнанной.
Ответ из епархии не заставил себя ждать. Владыка по-прежнему не замечал ничтожного раба своего. Зато Лютый милостиво бросил, словно провинившемуся псу, обглоданную кость: предложил самый отдаленный приход области в селе Лабушном, Кодымского района.
— Но я не оправился еще после болезни. Врачи предписали мней покой, — пытался я усовестить отца Трофима.
Лютый скорчил злую гримасу.
— Церковь не санаторий. Здесь служат, а не лечатся. Или поедете в Лабушное, или будете запрещены владыкой.
Итак я снова в пути. Снова будит меня пронзительный свисток паровоза, снова ждут неизведанные места.
Серая лента дороги упрямо лезет в гору. Я ступаю по ней медленно, тяжело переставляя одеревеневшие от усталости ноги. Душно. Полуденное солнце расплавилось в воздухе, горячая степная пыль толстым слоем легла на листья молоденьких деревьев, и они, тоненькие, сгорбившиеся, с пожухлой листвой, кажутся жалкими, до времени постаревшими карликами.
Я задыхаюсь от пыли, от палящего дыхания солнца, от долгой ходьбы. Нелегок путь к третьему моему приходу.
Вот, наконец, и Лабушное. Староста, благообразный старичок, встречает меня на пороге своего дома. Но я уже не верю ничему: ни приветливому блеску глаз, ни подкупающим манерам. Отовсюду, кажется, глядят на меня холодные безжалостные глаза Лютого, во всем слышится мне елейная речь Евдокима Трищенко и Иоанна Крыжановского.
Староста спешит уведомить меня:
— Жить, батюшка, придется в частном доме. Особого помещения у нас нет. Но это ничего. Хозяйку я вам подыскал из своих, верующую. Очень даже приятная женщина. И вдовушка, к тому же. Довольны будете, батюшка, — хитровато подмигивает он. — Ну, пойдем, осмотрим вашу обитель.
Меня подвели к приземистой хатке.
— Эй, хозяюшка, встречай дорогих гостей, — уже в дверях крикнул староста. — Привел тебе батюшку молодого, красивого,— и на его лице опять появилась похотливая ухмылочка.
Несколько минут спустя я с интересом осматривал комнату, где мне предстояло поселиться. Низкий потолок, с выпирающими кривыми балками, земляной пол, укрытый соломой, узкая железная кровать в углу. Но не это смутило меня. Поразила запущенность, грязь. Я было воспрянул духом, когда хозяйка предложила провести уборку, но в данном случае весь этот сложный процесс состоял из легкого обрызгивания водой и основательной перетруски соломы. После того, как пыль, плотным туманом застлавшая комнату, осела, хозяйка стала накрывать на стол. Я отказался от угощения. На душе у меня стало тоскливо и мутно.
Но беда пришла совсем не оттуда, откуда я ее ожидал. Меня не слишком устраивали бытовые условия квартиры, но я совсем упустил из виду саму хозяйку. Не знаю, действовала ли она согласно указаниям старосты или просто ее христианское сердце было преисполнено любви к ближнему, но так или иначе она очень пылко проявляла свои чувства. Первейшей ее заботой было утолить мою жажду.
— Пейте, батюшка, пейте, — настоятельно предлагала она. — Разве вы не мужчина? Выпьем, повеселимся, потанцуем. Вы ж, пока матушки нет, холостой!
Я не мог долго выдержать эти предложения и попросил старосту подыскать мне другую квартиру. Никогда не забуду перекошенного злобой лица почтенного старца.
— Как вы смеете клеветать на честную женщину? Всем там было хорошо, только вам не по вкусу. Думаете, мы не знаем о Вилко-во, о Коссах? Я вижу, отец Ростислав, нам с вами не ужиться.
Позже я узнал, что гнев старосты был отнюдь не возвышенного свойства: моя хозяйка приходилась ему близкой родственницей.
