Машинально я извлекла его на свет, взглянула и чуть не подпрыгнула от радости. Адрес был написан зелеными чернилами! Да-да. Письмо — фиолетовыми, а конверт по странной оплошности — зелеными! Ну, голубушка, теперь все! Можешь шипеть под своим клетчатым шарфиком сколько угодно — жальце твое я вырву!
Я уже направилась вниз, к дежурной, как услышала скрип отворяемой двери. Это был Рашид.
— Вы уходите?
— Да.
Он был смущен и старался на меня не смотреть. Плечи его странно поникли, как будто он нес что-то тяжелое…
— Сегодня я уезжаю. Будьте счастливы, Рашид.
— Спасибо.
Скорее в номер, к Шахназ. Что, что произошло между ними? Счастье или несчастье унес на своих плечах Рашид?
Шахназ все так же сидела на диване. Сидела величественная, как царица. А на полу, далеко раскатившиеся друг от друга, розовые бусинки. Пустая нитка — в руках.
— Вы поссорились?
Она молча отрицательно качнула головой.
— Помирились?
И снова тот же отрицательный жест.
— Он вернется к тебе?
— Зачем? Разные мы. Не было бы у нас жизни.
— Но чего же ты добивалась?
— Знать хотела, любит или не любит.
Она прерывисто вздохнула и поднялась, чтобы подобрать свои бусинки. Я стала помогать ей.
— Не надо, — сказала Шахназ, выпрямившись. — Я редко надевала их.
С минуту она держала на ладони собранную горстку, потом равнодушно положила ее в пепельницу, где еще дымилась папироска Рашида.
— Ну, я пошла. До свидания.
Я проводила ее до самой улицы, а потом зашла к дежурной и сказала ей все то, что полагается говорить в таких случаях. Попадание было точным.
Шахназ не выходила у меня из головы всю дорогу. Стучали колеса, мелькали большие и малые станции, приближая меня к Москве, а я все еще была там, в маленьком древнем городке, где вместо окраин раскинулись поля хлопка. Шахназ, конечно, — сеет. Это хорошо, когда рядом весна. Наргис тоже рядом. И агроном, которого я так и не увидела. Но раз он похож на космонавта, то все в порядке.
Так хотелось думать. Но это вовсе ничего не значило. Не подходила Шахназ ни под какие стандарты. Кому-то был нужен любимый, грубо говоря, со всеми потрохами, а ей достаточно одного сознания, что она любима. А что, если жизнь уже выдала ей все свои подарки? Что, если потом ее ждет лишь обыденность?!
Не верю. Потому что нет ничего щедрее жизни.
Наш век удивляют космические скорости. Но поезда, как и двадцать пять лет назад, бегут по стальным рельсам, не слишком торопясь. На пути множество станций и городов. Теперь, кто торопится, пользуется небом.
Катя Уржумова ехала в Крым не торопясь. Да и не принято было тогда девчонкам летать на дорогих самолетах. Даже на плацкартный билет с трудом нашлись у нее деньги. Путь-то из Сибири до Крыма дальний, многосуточный.
Катя лежала на верхней полке, облокотись на зеленый сундучишко, и смотрела в окно, за которым менялись пейзажи. Родной Успенск остался за Уральскими горами.
На больших станциях она гуляла по перрону с железной коробкой в руках, где позвякивала мелочь. Впервые в жизни ела она мороженое, обжигавшее пальцы, и городские булки с кремом. А мелочь в коробке для того, чтобы без сдачи расплачиваться за вареные яйца, горячую картошку и топленое молоко в бутылках. Так научил ее бывалый успенский путешественник старик Головин, дважды за свою жизнь ездивший к брату в Омск.
Чем ближе к Севастополю, тем легче становилась коробка из-под монпасье. На последнюю мелочь в Бахчисарае Катя купила у бойкого татарчонка красные полевые маки. Подумать только, растут они в степи никем не сеянные!
В дороге Катя не переставала удивляться. Восемнадцать лет прожила без удивления, а тут удивлялась каждый час! Удивлялась тоннелям за Свердловском, кунгурским кручам, широкой Волге, мосту через нее. Особое удивление вызвала Москва.
Сдав свою поклажу в камеру хранения, Катя отважилась посмотреть столицу. И даже рискнула проехать на трамвае две остановки вперед да две назад. Потом, осмелев, прокатилась на автобусе до какой-то площади. Вот так девчонкой лет пяти рискнула она однажды уцепиться за проезжавшие сани, с привязанным к ним коробом, и незнакомый мужик, не подозревая о пассажире, провез ее до самого кладбища. Тут она со страха заревела, была обнаружена, наругана и на тех же санях возвращена обратно к родному дому.
Теперь Катя ехала к тетке. Телеграммы о выезде не давала, и потому в Севастополе никто ее не встретил.
— Ты на трамвай садись, — наставляли ее соседи по вагону.
— В гору поднимешься, тут тебе и Садовая.
Трамвай? А деньги!
— Ладно, я лучше пешком.
Поднимаясь в гору с сундучком на плечах, она узнала, что такое крымское солнце. Как же ей было жарко в своей суконной зеленой кофте, отделанной белым шнуром на карманах, да еще в чулках!
А главное — не надо было брать этот проклятый старомодный сундучишко. Ни одного пассажира не видела она с такой кладью. Ехали люди с чемоданами, на худой конец — с фанерными баулами, а она — с сундуком!
— Где у вас тут Садовая? — спрашивала у всех Катя. Пот лил с нее ручьем. Из кармана кофты торчали завядшие маки.
— Ты бы лучше трамваем.
— Это я и без вас знаю.
