От близкой воды, освещенной солнцем, на потолке играли зеленоватые блики. В простенке Катя увидела портрет. Тот самый, который описывала Пелагея. Ну вот, и встретились мы с тобой, Зося!
Сочинила Пелагея. Красавицей она не была. Черты ее лица были, пожалуй, мелковаты, особенно нос и рот. Но брови взлетали неожиданно высоко и тонко, распахивая светлую ширину глаз, наверное голубых. Шея и грудь Зоси были обнажены, и это не казалось бесстыдным. Наготу прикрывали только пепельные локоны. Вот и вся Зося. Немножко удивленная, с притаившейся улыбкой.
Катя смотрела на портрет, не отрываясь. Пыталась представить ее живой и не могла. Если любил — значит, стоила она топь Когда-нибудь Катя узнает всю ее жизнь, все ее мысли, поступки. Он сам расскажет ей об этом.
— Это моя мама, — неожиданно сказал мальчик. — Папа возьмет ее с собой, он уже сказал.
«Ну что? — лукаво спросила со стены Зося. — Мне-то с ним быть просто».
Тяжелые мысли одолевали Катю. Как мало значила она для мальчика и его отца! О падучей звезде, прочертившей темное небо, и то дольше помнят! Разминулись на перепутье — вот и все. Да и перепутье-то какое страшное — война.
И все еще не было решения остаться ей в городе или, как советовал Ветрищев, уехать с мальчиком в Сибирь.
Она задремала и проснулась потому, что услышала голос Антона Петровича. Плотно прикрытая дверь заглушала слова, но было понятно, что он просит Настасью Ивановну как можно скорее увезти мальчика в безопасное место.
Катя вскочила с кровати, босиком выбежала на террасу.
— Почему вы просите Настасью Ивановну? У нее свое горе. Витю я увезу в Успенск.
— Катя, вы здесь?
Это обидело ее больше всего на свете.
— Где же мне быть, Антон Петрович, как не здесь.
— Я искал вас в Севастополе. Заходил на Садовую, но никого не застал. — Он был уже в военной форме, черные петлицы зенитчика оттеняли его бледное лицо. — А вы, Настасья Ивановна, идите домой, мы тут обо всем договоримся.
Они вместе проводили ее.
— Если бы вы знали, как я тревожился за вас! Ну потом увидел, что дом цел, успокоился. Да, Катя, вам нужно уезжать.
Они присели к столу на плетеный диванчик, и он сразу обнял ее за плечи.
— Милая, какое короткое было у нас счастье. Теперь уже ему не бывать.
— Почему не бывать? — запротестовала Катя. — Окончится война, и вернетесь. Я буду писать вам.
— Конечно, будете. Катя, милая моя Катя… Да ведь не для того мы встретились, чтобы сразу потерять друг друга. Кто знает, чем кончится эта разлука…
Катя едва сдерживала слезы. Она смотрела ему в лицо не отрываясь, чтобы запомнить его навсегда. В военной форме он был совсем другим, каким-то незнакомым.
— Вам когда надо явиться?
— Через три часа я должен быть в городе. Давайте поговорим о Вите. Вы так молоды, Катя, сумеете ли? Пусть вам поможет Пелагея Ивановна, я потом напишу ей.
— Не надо писать Пелагее. Я сделаю все сама. Почему вы не верите мне? — спросила она с упреком.
Он помолчал.
— На всякий возможный случай.
Катя вскрикнула, обвила его шею руками, спрятала лицо на груди. «Нет, нет, нет», — глухо, сквозь слезы повторила она. И он ничего не мог поделать с этим трагическим «нет».
— Я верю вам, Катя. Ну, право, не надо так. Хотите, пойдем к морю?
Они поднялись к башне, где встретились в первый раз, остановились у кромки обрыва. Все так же маячили на горизонте суда, все так же весело играли со скалами волны, окатывая их пеной и брызгами. В слободке громко говорило радио.
Они сели на камень. Морской ветер со свистом врывался в пустые бойницы башни. Сама она, как всегда в полуденный час, источала сухой жар.
— Я знаю, Катя, мы победим. Я уже немолод, чтобы ошибаться. Жизнь знаю и народ знаю. Выстоим. Но кто-то и голову сложит. Многие, очень многие.
«Нет, только не ты, только не ты! — про себя повторяла Катя. — О, если бы можно было пойти вместе с ним!»
Он отечески заглянул в ее лицо.
— Только я прошу вас, Катя, не устраивать моих розысков на фронте. Конечно, вы можете поступать, как вам хочется, но я не хочу на войне быть счастливее других. В конце-концов воевать — дело мужское. Не так ли? Когда вы поедете в Успенск?
— Завтра. Ветрищев обещал помочь.
— Кто такой Ветрищев?
— Наш секретарь. Очень славный, душевный парень. Бескорыстный такой.
Она и мысли не допускала, что у Ветрищева могут быть к ней какие-то иные чувства.
— Ну, прощайте, Катя. Мне пора идти. Простимся здесь, чтобы никто не видел.
Они встали и обнялись. Только море видело их первый поцелуй. Море да старая башня.
Годы войны Катя провела в Успенске, работая на прежнем месте у громадного крутящегося вала, который наматывал теперь дешевую солдатскую раскрутку.
Известие о гибели Антона Петровича пришло в начале сорок второго, когда началось наступление под Москвой.
С одобрения родных Катя усыновила Виктора Яника. В тот год ему было восемь.
А жизнь шла, как ей положено. Вышла замуж Валька Черемных. Вышла не за приезжего, как ей пророчили, а за Петьку Свиридова, который вернулся с фронта, увешанный медалями.
