Юлия Максимовна подтвердила мысли Глеба, после чего он долго растягивал скрин из лаборатории на экране телефона, пытаясь поверить тому, что видит. В том, что беременность не миф, сомнений не возникало, в сроке тоже – две-три недели, скорее три. А вот в том, что это не подстава – возникали, причём огромные. Стоило вспомнить ложь об оральных контрацептивах, которые якобы принимала Цыпа – это выяснилась сразу после госпитализации, – как всё становилось на свои места.
Цыпа, со своим альтернативным мышлением, упорностью, часто запредельной беспринципностью запросто могла пойти на подобный шаг – тривиальный залёт. Вот только как он, Голованов, будучи всегда маниакально острожным, попался на эту удочку? Каким образом ей удалось провернуть
Что делать – вопроса не возникло даже на доли секунды. Жениться. Рожать. Какие ещё возможны варианты? Максимально несвоевременно. Глеб рассчитывал подождать с предложением Ирине, но в случае беременностью вариант с «подождать» отпадал сам собой. Отправлялся в непроходимые дали навсегда.
В душе Ирина оставалась той самой Цыпой, которую Глеб знал со своих шестнадцати лет – маленькой, недолюбленной девочкой, которой требовалось внимания больше, чем могли дать родные. Эгоистичной, сумасбродной, сумасшедшей. Не готовой идти на компромиссы, довольствоваться полумерами, требующей своё здесь, сейчас, немедленно.
Такая ли жена нужна Голованову-младшему? Конечно, нет. Хотел ли он другую, более подходящую? Так же, однозначно нет. Глеб любил эту ненормальную, красивую женщину, хотел быть только и только с ней.
Сделать предложение к новому году или следующим летом. Подготовиться к свадьбе, что сотрёт из памяти людей Лию, а заодно образцово-показательное выступление Ирины, о котором сейчас не судачил лишь мёртвый. Пока же наслаждаться конфетно-букетным периодом, вспышками Ириного дурного настроения, истериками, чередующимися с лавиной нежности. Она лилась нескончаемым потоком на Глеба, который, оказывается, изголодался по такой простой вещи как искренность.
Глеб закрыл глаза, отчётливо вспоминая события семилетней давности. Единственную ночь, ставшую на долгие годы его личным кошмарным воспоминанием и афродизиаком одновременно. Запретным плодом, который он вкусил со всей жадностью, страстью, отчаянным желанием, что копилось в нём день за днём, час за часом, секунда за секундой. Ошибкой, за которую не было стыдно. Если бы представилась возможность вернуть время назад – Глеб не отказался бы от той ночи с Ириной. Он помнил каждое мгновение и не собирался забывать.
Потому что любил. Сейчас можно честно признаться себе, что семь лет назад он влюбился в младшую сестру собственного друга и любил её по сей день. Любил настолько, что даже злиться на подставу с беременностью не мог. Напротив, хотелось выскочить из машины и заорать, что есть мочи: «Мечты сбываются!» Просто «Газпром», а не тридцатипятилетний олень с рогами из медицинской стали.
Глеб почти подъехал к клинике, когда позвонил Колёк с заявлением, что Ирина улетела в Иркутск. Потому что «здесь нечего делать», «климат не подходит беременности» и «голубая агава ждёт». Видимо, на берегу Ангары.
Пришлось развернуться через двойную сплошную, решив, что ещё один заплаченный штраф после разбора полётов по итогам гонок на перевале – ерунда, по сравнению с коллективным помешательством семейства Цыплаковых. Голубая, мать их, агава!
Глеба встретила Нюта, которая наплевала на больничный режим и примчалась по сигналу «воздушная тревога» с твёрдым намерением всех спасти.
– Что случилось? – сразу, без приветствий, обратился он к Нюте.
– Ты ещё спрашиваешь, что случилось? – взвился Колёк. – Ирина беременна!
– Это я понял, капитан Очевидность, – отмахнулся Глеб.
– А как такое могло случиться, ты не понял? – продолжал вгрызаться в мозг Колёк.
Как? Как? Глеб сам хотел знать,
Однако же… Ирина беременна. А прямо сейчас пересекает небосвод, чтобы бродить в зарослях агавы по берегу Ангары. Сумасшедший дом!
Далась ей эта голубая, мать её, агава. Память о карьере «текильщицы» не отпускает? Глеб видел фотографии на страницах социальных сетей Ирины в первый год жизни в Иркутске. Помнил, как ему нестерпимо хотелось поехать туда, выпороть дурную девчонку, вернуть домой под крыло мамы с папой. Хорошо, что фото вскоре исчезли, а Колёк, поглощённый службой, семейной жизнью, появлением первого ребёнка, не ведал про тот период в жизни сестры.
Глеб будет молчать, не скажет даже Ирине, что догадывается о том, как она весело проводила время на первом курсе института. Цыплака тем более не касается, как и чем жила женщина Голованова. Точка.
– Колёк, я сплю с твоей сестрой, – охладил пыл друга Глеб. – Тебе ли не знать, что от этого бывают дети.
– Что?! – вызверился Колёк.
