Хозяйка примостилась напротив. Уперев острые локти в столешницу, ловко разминала в длинных пальцах темно-красную лепешку. Запах меда почти ушел, сменился малиновым ароматом.
— Что она делает? — Рин вернулся к хозяину, устроился рядом с ним за один из приземистых столиков.
— Чайник, — хозяин широко махнул рукой. — Когда осенью люди за правдой идут, и здесь, и в гроте все места заняты бывают. Отказывать приходится. Посуды и заварки на всех не хватает. Сколько запас ни делай…
Рин присмотрелся. В стенных нишах до потолка громоздились прессованные чайные плитки.
— Можешь попробовать, он сладкий. Моими руками собран. Я-то не говорю.
— И даже не отвечаешь?
Хозяин хмыкнул.
— Зачем понапрасну слова терять. Тихо удивляюсь. Да и ты, поди, думаешь, как я жив еще на свете? Пчел-то хозяйка держит, мед из сот собирает.
Рин рассеянно кивнул, гоняя зыком по небу жесткую чаинку. Горечь наконец отступила. Лиственный комочек расправился и размяк, последовательно раскрываясь разными вкусами: снег и сахарная пудра, арбуз и персик…
Четыре. И все сладкие.
Рин сглотнул.
— Все слова сберег?
— Не для себя стараюсь, — хозяин кивнул в сторону грота. — Сначала для нее. Потом для всех.
Помолчали. Дождь продолжал идти, из-под двери на улицу тянуло запахом мокрой пыли.
— А что же ты с сестрой, а не с подругой за неправдой-то собрался? Побоялся?
— Да, — Рин прижал ладони к лицо, надавил подушечками пальцев на закрытые глаза. Загнанный в темноту мыслей страх продолжал пульсировать изнутри. — Лия… она дурная. Не то чтобы не говорит. Просто смеется. Направо и налево. Пока смех не растеряла, с ней не опасно.
Хозяин понимающе кивнул. Встал. Потянулся. Стянул рубаху через голову.
Ребра на груди слева у него были разломаны, торчали наружу острыми розовато-белыми краями. Внутрь тела вела нора, в глубине которой ворочалось сердце. Шрамы на месте вырванных крыльев. Дымящаяся язва до колена правой ноги.
— Зачем? — вопрос уже успел сказаться и обрел жизнь, хотя Рин уже понимал, истинно понимал, что не желает слышать ответ. Но «зачем» отправилось к хозяину и привело его слова:
— Чтобы далеко не ушел. И чтобы сердце мое всегда рядом с ней было. Так она пожелала.
Рин зажмурился.
Вопрос с ответом отплясывали в темноте, рисуя серебристые узоры на блуждающем слепом пятне.
«Будь рядом» — первое пожелание потрачено.
«Никуда не уходи» — второе сказано.
«Не смей летать!» — третье выкрикнуто.
«Отдай мне свое сердце» — четвертое слово корежит ближнего.
Все четыре, от рождения хозяйке отведенные, на одного потрачены. Ничего для него, все для себя. Последнее — заклинание смертное, недаром с младенчества детям толкуют: не желай другим больше трех! Не смей. Секут до кровавых ошметков. Бьют головой об стол — пока идиотом не сделается.
Лучше дурак в семье, чем молчаливый. Все желания потративший. Чужое бытие искореживший. В сказках ночных говорилось, что молчаливый потом в демона превращается, летает по домам и жертвы высматривает. У кого бы слова себе забрать, чтобы дело свое черное продолжить.
…
В гроте засмеялись — будто колокольчики хрустальные по полу рассыпались. Дурочка Лия, когда смех закончится — что ж она будет делать?
Рин открыл глаза.
Из окон квадратами в пол смотрелось утреннее солнце. Хозяина нигде не было.
— Пошли? — Лия появилась на пороге, в одной руке — сумка, в другой — кругленький красный чайник, похожий на вишню-переростка с зеленым носиком. — Смотри, что нам подарили!
— Пошли-ка обратно, в позавчера, — пробормотал Рин, отворачиваясь от сестры. — Ни к чему тебе за неправдой ходить. Маленькая еще. Простудишься.
Вытащил со дна сумки шерстяной плащ и укутал Лию.
…
Дорога назад провела их позавчера над долиной. Сверху каменная чаша, наполненная цветами, завораживала. По сиренево-лимонной тени плавала одинокая чаинка — безъязыкая хозяйка бродила от улья к улью, собирая бесполезный мед. Рин сглотнул. В страшных сказках все есть, только нет рецепта, как спастись от слов, которые могут с тобой сотворить, что угодно.
«Может, не влюбляться?» — подумал Рин.
А вслух торопливо произнес:
— Знаешь, что… Пусть у тебя смех никогда не заканчивается!
В воздухе пропела лопнувшая струна, и одним желанием в чашке стало меньше.
Караван с фабрики прибыл к полуночи.
Все вздохнули с видимым облегчением. Успели вовремя.
Шесть грузовых шагоходов мерной поступью, от которой содрогалась земля, притопали со стороны города. Корыта их кузовов были полны маленьких тел, стоящих плечом к плечу, тесно, не пошевелиться. Детишки и не пытались — только крутили из стороны в сторону большими головами, лупали выпученными глазенками и глупо улыбались слюнявыми ртами.
Борта кузовов обернулись аппарелями, и детишки тронулись по ним вниз, шеренга за шеренгой, как и стояли. Оранжеворясная братия организовала коридоры, вдоль которых пупсы потопали к котловану.
