– Он болен, Леонид Сергеевич. Тяжело болен. Вы должны знать.
– Черт… Златка редко приезжает. У нее нет возможности возить мне продукты и вещи. Сама пацаненка тянет. Я ведь только его фотографии видел. Покажешь внука?
«– А ты мерзавец живешь и в ус не дуешь. Ешь, пьешь, жируешь…», – читаю в глазах Белоцерковского немой укор.
– Я вернулся домой. Открыл дочернюю фирму. Никуда не собираюсь уезжать, во всяком случае пока. И я помогаю Злате и Никитушке. Мой сын обязательно поправится. Вот, посмотрите, какой он большой. Мой Никитушка… – разворачиваю экран и показываю Леониду фотографии.
– А что с ним? – взволнованно спрашивает Леонид.
– Лейкоз.
– Ч-о-орт. Я болел заболеванием крови в юности. Видимо, внучок унаследовал склонность к этой дряни от меня.
– Леонид Сергеевич, понимаю, вы мне не доверяете и…
– У меня нет выхода, Никита. Доверяю или нет, я хочу отсюда выйти. У меня не осталось никого… От меня все отвернулись – те, кого я считал друзьями, партнеры, коллеги… Все. После оглашения приговора на меня смотрели, как на прокаженного. В такой ситуации выбирать не приходиться, от кого принимать помощь.
Шок безошибочно угадывается на моем лице… Я ожидал от Белоцерковского чего угодно, но не таких откровений. Признаться в слабости, довериться… Все это не для такого человека, как он. Не для него – победителя по жизни, завоевателя. Бизнесмена, предводителя клана, кем он был…
– Я очень вас уважаю, Леонид Сергеевич. Простите меня… Еще раз простите…
– Я все равно считаю тебя предателем. Не считай мое признание слабостью – я скован этими стенами. Поэтому вынужден принимать любую помощь, – бросает он взгляд на пыльные окна допросной комнаты.
– Понимаю.
– Разрешите вмешаться, – прокашливается Либерман. – Давайте оставим лирику и будем решать вопросы, как профессионалы. Я буду часто сюда приезжать и добьюсь возобновления дела. Откуда у вас взялись наркотики? Я про статью в вашем обвинительном заключении.
– Подбросили, откуда еще? На кону стоял крупный тендер, сумма которого превышала полмиллиарда. От меня избавились, как от конкурента.
– Мошенничества не было? Говорите правду, – давит взглядом Либерман.
– Было… Я не ангел. Я пытался подкупить тендерную комиссию, закладывал бОльшие суммы, чем надо. В этом я признался еще тогда…
– Вы отсидели за это, Леонид Сергеевич, – спешу произнести я. – Даже больше… за мошенничество не дают такой срок.
– Мне дали по статье о мошенничестве, совершенном группой лиц. И мои подельники сдали меня с потрохами, обвинив во всех грехах. Следком пообещал скосить им срок за показания, но… Им дали условные, а меня закрыли, – сплевывает Леонид на пол. – Вадик вон на свободе до сих пор.
– Я составлю список вопросов, – важно произносит Либерман. – Поработаю со следователем. Безусловно, никто не хочет возобновлять расследование по столь гладкому делу. Тем более, преступник сидит… Но мы попробуем отменить обвинение по ряду статей. Желаю вам удачи, Леонид Сергеевич.
– Да, и список составьте, пожалуйста. Я привезу вам все необходимое, – добавляю я.
– А сейчас ничего не привезли?
– Почему же, привезли. Сгущенное молоко, печенье, сигареты, теплые носки. Извините… Я не слишком осведомлен во всем этом, – тушуюсь и опускаю взгляд.
– Спасибо, зятек.
– Я не… У нас ничего нет со Златой.
– Но ты бы хотел? – хитро спрашивает Леонид, вздрагивая от скрежета двери. – Иначе не возился бы со мной.
Молчу… А что я могу сказать в оправдание? Леонид прав, я мечтаю о Злате… И так скучаю, хоть и видел вчера… И про Габи не хочу говорить, чтобы не шокировать.
– Ладно, не отвечай. Сам все понимаю. Спасибо вам. Правда… Бывайте, – он жмет мне руку, а потом поворачивается к конвоиру… На его запястьях закрываются наручники.
Никита.
Мне стыдно осознавать, что Леонид прав: я хочу Злату себе… Всю и без остатка, целиком. Хочу отвести все препятствия рукой, стереть их, словно ластиком и жить счастливо. Но это невозможно… Жизнь совсем не такая. А все рассуждения о прощении чушь собачья. Нельзя забыть. Если нельзя забыть, то и простить невозможно… Она всегда будет вспоминать о моем побеге в Америку, ранить сердце острой болью памяти… Я ошибался, думая, что любовь пахнет цветами или страстью. Запахом горячей от солнца кожи или солью моря… Она пахнет кровью и медицинскими препаратами, хлоркой и больничной едой. Иногда тюрьмой и спертым потом, смешанным с сигаретным дымом. Боль, вот что такое любовь… И сейчас я почти не чувствую разницы и не понимаю, чего больше – любви или боли…
Возвращаемся домой глубокой ночью. Роберт слушает аудиокнигу в наушниках, а Либерман спит. Еду по ночному городу, радуясь встрече с Леонидом… Я ждал ее. Столько раз представлял, как увижу его и попрошу прощение. Ожидание терзало меня, высушивая изнутри, а реальность оказалась не такой уж страшной. Он меня не прогнал. Принял помощь и посчитал достойным человеком. Хорошо, что я не рассказал про Габи… Или плохо? Я уже сам не знаю, что в этой ситуации правильно?
