— Можно просто сходить в церковь, — проговорила еле слышно. — Свечку поставить.
Андрей снова мотнул головой.
— Никогда там не был.
Она не отпускала его ладонь. Чуть сжала пальцы.
— Давай помянем?
Пожал плечами, закрыл глаза, запустил руку в волосы. Она отпустила его ладонь, обхватила себя руками:
— Хотя бы просто мед с хлебом, Андрюш… Есть дома мед? Попрощаться.
Он сглотнул комок, стоявший в горле.
— Надо посмотреть, — повернулся к кухне. — Был вроде.
Ира кивнула и тихо ушла на кухню. Вернулась с нарезанным хлебом и блюдечком — остатки меда действительно нашлись в шкафу. Там же наверху нашлась початая бутылка коньяка. Приподняла ее, вопросительно посмотрела на Андрея. Тот после секундной паузы кивнул.
Они так и остались в темной комнате. Остановили сериал, свет включать не стали, только замерший экран освещал их лица. Сели на полу, друг напротив друга.
— Как ее звали? — спросила Ирина почти шепотом.
— Баба Люба, — ответил хрипло. — Любовь Егоровна, — выпил коньяк, поморщился, потер лицо руками. — Сегодня умерла Любовь, — неуместно хохотнул, зажмурился, закусил нижнюю губу.
— Андрюш, — Иришка перекатилась на коленках, села рядом с ним, погладила его по плечу. — Андрюш, она точно заслужила того, чтобы ее оплакать.
Резко кивнул, согнул колени, уперся в них локтями и спрятал лицо в ладонях. Иришка просто молча сидела рядом, убрала руку с его вздрагивающего плеча, взяла за ладонь.
Сидели так минуты две. Андрей судорожно вздохнул, потянулся к бутылке, налил в рюмки коньяка. Подал Ирине, снова взял ее за руку:
— Знаешь, а у нее руки тоже всегда были теплые, — заговорил срывающимся голосом, сжал Ирину ладонь, погладил костяшки ее пальцев, — только шершавые, сухие. Очень хорошо помню ее руки.
— Она тебя растила? — Ирина руки не забирала. Наоборот, уткнулась подбородком в его плечо.
Отрицательно покачал головой, грустно улыбнулся:
— Прятала, — посмотрел на девушку, скорее почувствовал, чем увидел ее непонимающий взгляд и продолжил. — Когда отец напивался, бежать было некуда. Только к ней.
— Отец бил тебя? — Ира спрашивала тихо, но в ее шепоте был слышен первобытный ужас.
— Всех нас, — пожал плечами Андрюха. — Оно и можно понять. Никто из четверых детей на него не похож, — горько усмехнулся. — Чего было просто не развестись? — задал сам себе риторический вопрос, вздохнул, стал рассказывать: — Пока я маленький был, и оставалась надежда, что я просто в материну породу пошел, еще ниче, нормально относился. А потом, когда я вырос…
Ира промолчала, Андрей тоже о чем-то задумался. Что-то вспомнил, продолжил:
— Помню, однажды он на Димку кинулся. Тот ходить начал едва. Но по нему же сразу было видно, что нагулянный. Узкоглазым родился.
— Узкоглазым? — не поверила своим ушам Ира.
— Ага. Абсолютно азиатская внешность. Черноволосый, узкоглазый. Мать моя, — грустный смешок, — любила разнообразие в сексе! Этим я, похоже, в нее, — опять улыбнулся, но получился скорее оскал. Помолчал пару минут, продолжил: — Отец с самого рождения на него кидался, как бешеный. А тут ночью пришел, мы все спим уже, а он прямо из кровати его за майку достает и трясет как куклу, — голос Андрея стал безжизненный, сухой. — Я тогда первый раз на отца кинулся. Мне почти двенадцать было. Уже здоровый был, почти с него ростом. Толкнул его с разбега, с ног сбил, он Димку выронил, сам на стол упал, сломал его нафиг, — усмехнулся, снова замолчал.
— И что потом? — шепотом спросила Ирина.
— А потом Димку я в одеяло закутал и к бабке побежал! Я же понимал, что сейчас отец встанет — убьет обоих. Димке двух не было, а весил уже нормально так. Я его тащу, он ревет в голос, не понимает ничего. А меня трясет. Сначала от страха, а потом от холода. Дело было в ноябре, а до бабки бежать четыре квартала, — замолчал, беззвучно хмыкнул. — Я же выбежал в чем был и босиком.
— А что бабушка? — опять прошептала девушка, когда Андрей слишком надолго замолчал.
— А что бабушка, — пожал плечами Андрей, — подхватила Димку, меня в горячую ванну усадила, всего водкой растерла. Плакала.
— Она на вашего отца в милицию не заявила? — спросила Ирина о самом логичном, что пришло ей в голову.
— На собственного сына? — удивленно переспросил Андрей.
— Так это отца мать была? — ахнула Ирина.
— Да, — кивнул Андрей. — Мы ей, получается, совсем чужие были. Но она как могла нам помогала, защищала. Пока отец вменяемый был, постоянно его уговаривала: «Детей не трогай!» Потом в опеку написала, когда четвертый родился, Мишка. Димке тогда четыре было, почти пять. Она, помню, на меня со слезами смотрела, будто оправдывалась: «Андрюш, не смогу я совсем с маленькими!» Младших двоих тогда и забрали. Нас с Юлькой вроде как в семье оставили. Я уже в девятом классе был. Юлька в седьмом. Взрослые.
