– Коляска на рост метр девяносто, на электроприводе, с хорошими колёсами, с твёрдой спинкой, с подголовником, чтоб ты мог сидеть и сам ею управлять, стоит двести тысяч. «У нас таких колясок нет… Вас много, а государство не резиновое! Это – ваши проблемы! Кто вас заставлял ломать позвоночник! Не положено…» Не положено им! Прости Господи, посмотрела бы я на них, если бы их так шандарахнуло! Или их детей! Прости Господи!
Мать – верующая. Раньше это было почти незаметно, но как только случилась беда, мать стала ходить в церковь каждое воскресенье, а то и чаще. Иногда мать пыталась заводить со мной «душеспасительные разговоры», но быстро поняла, что, кроме скандалов, из этого ничего не выходит.
Зато теперь мать всегда перестраховывается: «Прости Господи!» или «Господи помилуй!». Повторяет, даже когда ругается.
Хорошо, что ругается редко.
А Господь, видимо, прощает… Может, и милует. Правда, внешне это не очень заметно. Ещё мать говорит, что мы вообще не умираем, а переходим в иное существование, в котором в принципе учитывается всё, произошедшее с нами здесь. Всё это записывается ангелами в книге нашей судьбы. Что «здесь» – это тренировка. Проверка, экзамен.
А вот в новом существовании – смерти нет. Бессмертие.
«У Бога все живы!» Все живы – возможно, конечно. И ангелы с авторучкой, строчащие в блокноте, – прикольно. И жизнь в другом качестве – приятно, хоть и недоказуемо.
Против жизни в другом качестве – я не возражаю. Это – греет душу. В мои размышления о жизни и смерти это вносит пусть и неуловимую, но надежду.
Хотя мать не даёт расслабиться: у неё припасены рассказы про ад и рай. Бесконечная жизнь, полная мучений, – это что-то вообще за гранью разума.
А в этой жизни нам припасены экзамены. Все разные, для каждого свой, персональный. Это, кстати, ещё один довод против ЕГЭ. Нет, нет стандартов в этом мире…
– Сынок, ты бы помолился…
Так мать уговаривала меня после выписки из больницы. И потом не раз пыталась вразумить меня.
– Помолись… Попроси Бога. Чтоб исцелил. Давай я к нам священника приглашу. Ты исповедуешься, причастишься…
– Ма, прекрати! Почему это я должен кого-то просить? Значит, когда мне было хорошо, я к Богу не обращался, а сейчас должен у него что-то вымаливать? Я не конъюнктурщик какой-то! Да я вообще ни у кого и ничего вымаливать не собираюсь. Хорошо ещё, что я на колени встать не могу, а то бы ты точно меня на колени встать заставляла бы!
– Лучше бы ты мог на колени встать…
– Ага! Лучше ты скажи, почему твой Бог меня от скалы не оттолкнул? Значит, когда я прыгал, Он молчал, а теперь Он стал такой добрый, что поставит меня на ноги за неделю! Ты сама подумай! Противоречие!
– Тебе же товарищи говорили: «Не прыгай», – вяло сопротивлялась мать. – Может, это Бог пытался тебя остановить. Или тебе нужны громы и молнии и глас с небес?
– Громы и молнии – это прикольно!
– Прикольно, прикольно! Прикольно маму слушаться! Говорила тебе, что не надо ехать никуда, а надо дома сидеть, к экзаменам готовиться! Сколько можно! Сколько можно тебе твердить одно и то же! Допрыгался!
Мать уже чуть не плачет.
Она начинает горячиться и переходить к ругани. Пора заканчивать дискуссию.
Так или иначе «божественный» диалог у нас с матерью то возобновляется, то угасает. Нельзя сказать, что я совсем не задумываюсь и не задумывался на такие темы.
Задумывался.
Я думал также о том, что не могут люди в течение двух тысяч лет заниматься ерундой и верить в сказки. Ведь среди верующих попадались весьма достойные люди, философы и учёные.
Но, во-первых, о вере я ничего не знал. Только какие-то общие положения, которые пыталась навязать мать. А чем больше мне пытаются что-то навязать, тем больше от этого отталкивают. Тем более сейчас.
Наверно, такое происходит не только со мной.
Всякое насилие, всякая ложь и фальшь – ну просто ощущаются физически.
Чувствуется, что за словами матери что-то есть. И всё. Дальше – насилие, ложь или фальшь. Близок локоть, а не укусишь. И кусать не хочется.
Это я отвлёкся.
– Ма, так чем дело с коляской кончилось? – задаю я конкретный вопрос.
Мне тоже хочется, очень хочется сесть на коляску. Особенно после того, как начали двигаться пальцы на ногах. Хоть что-то ещё, кроме кровати!
По тону материнской тирады я уже понял, что с коляской не всё так плохо. Но матери надо выговориться. Она же несла мне своё возмущение! Еле донесла!
Куда ей ещё его нести? Это возмущение сейчас слегка заведёт меня и утонет в матрасе. Сколько всего там уже утонуло, в матрасе моей кровати…
– Мир не без добрых людей. В очереди… Ну, там оказалась такая же горемыка, как я. Только у той муж… С 4–5, ещё хуже, чем ты.
Прекрасно! Всегда успокаивает, если кому-то ещё хуже, чем тебе!
Мать перевела дух:
– Так вот, надо было написать специальное заявление, что, мол, ты не можешь сидеть в обычной коляске. Что шейник и что высокого роста. Дальше коляску покупаешь за свои деньги, а они должны тебе потом всю сумму, до копейки, возместить. Она, та женщина, уже коляску для дома мужу получила и деньги получила, а теперь принесла заявление на коляску для улицы.
– А как?..
