Прокопия Ивановича словно ветром выдуло в сени. Хотел было бежать, но вместо двери наткнулся на стену, так ударился, что в избе загудело.
— Меня-то напугал, — засмеялась Люба.
В избу опять вернулся Прокопий Иванович.
— Это он ждет.
— Да кто — он-то?
— В окне… в окне он был.
Люба выглянула в окно, заметила в тени яблони Павла.
— Да никого там нет. Мерещится тебе что-то, Прокопий Иванович, не в своем ты уме вроде бы. Пойду кликну Марью.
Прокопий Иванович, прижавшись спиною к печке, мелко дрожал.
Прибежали Люба с Марьей.
— В окне ему, видишь ли, что-то поблазнило, — сказала Люба.
— Он и без тебя тут был, — шепнул Прокопий.
— Кто был? — спросила Марья.
— Поярков.
— Господи! — ужаснулась Марья.
— На окно показывает, орет, а там никого. Может, притворяется, поди, лень на работу ходить. Веди его отсюда.
Занавеска опять колыхнулась от ветра.
— Нет, нет! — закричал Прокопий Иванович. — Я не Прокопий Иванович, совершенно не он.
Марья толкнула мужа в спину.
— Ошалел! Ты, Любка, раскипятила его остатки, чугунок-то и треснул. Пошли, идол!
Люба закрыла дверь за ними.
Павел вернулся, сел за стол, стал завязывать котомку.
— Все небо в звездах. Давно не глядел на них.
Шел двенадцатый час, свет в окнах погас, деревня затихла. Только звездный ковш мерцал над гумнами. Люба постелила Павлу на сеновале, под крышей.
— Там поскрытней, — сказала она.
— Поскрытней-то оно — самое нескрытное… Там, у плетня, в глаза твои глядел, а руки твои и дверь открыли, и хлеб и соль подали. А вот мои руки, которыми пахал, сеял, косил, листал книжки. Что в моих руках скрыто было? Смерть… Знать бы, что наделаю ими… Все в них и ничего. Было бы — все отдал тебе… Помнить буду. Помнить буду. А сейчас ушел бы… Завтра уж всем известно станет, что здесь я. Ушел бы. А уйти не могу. Куда пойду? Счастливые вы все и не знаете, какие вы счастливые. Родимое! И тут — все мое. Угра, дымок родной, тропки, кувшинки на воде, тихой, как Настины глаза. Прежде были со мной тихие-тихие, дышали любовно рядом… вот так почти, как твои сейчас. Или только показалось?
Нет, не показалось. Про все забыла Люба. Пусть бы он сказал: «Красивая ты».
— Красивая ты, — сказал Павел. — Только кто поймет тебя? Т а к а я встреча нужна, чтоб понять тебя.
«Нужна, чтоб и тебя понять. Теперь я знаю, она тебя тоже не может забыть».
— Я давно еще девчонкой слышала, — сказала Люба, — в лавке мужики толковали, будто ты по приказу отца моего расстрелял.
— Этого не было.
— А если бы приказ был?
— Мне никто не приказывал. Мы знали, что он полицай. И не знали, что он был нашим разведчиком.
— Мертвым уж все равно…
Когда Павел ушел на сеновал, Люба погасила свет. Остановилась перед окном. В приречных лугах скрипуче вскрикнул коростель. И вдруг заплакала: вспомнилось, как окровавленного, в немецкой форме с расстегнутым воротником притащили отца на срубленных березовых слегах.
Павел осторожно открыл дверь: хотел уйти, да вот котомку на столе забыл.
Белели в окне дрожащие Любины плечи.
«Плачет. И зачем я тут?»
Павел тихо взял котомку со стола и вышел за дверь.
Задами, где конопляники, он пробрался к своей селибе.
Через окопы и пепелища приходил сюда, а сейчас только шагнуть да стукнуть в родную дверь.
«Это я… я, Настенька. Это я пришел!»
Глянул в окно, только на миг глянуть хотел. Смутно размывалось из сумрака что-то белое… Настенька! Так близко, под самым окном спала, что слышал дыхание ее. «Настенька», — хотел сказать.
Он потянулся к ней.
— Ты, — прошептала она и проснулась. Посмотрела в окно, и тоскливо-тоскливо стало. Паша приснился, будто в окне был.
Утро было с холодком и с лиловым небом, в котором тонул прозрачно-посеребренной дужкой месяц.
Настенька подметала на террасе полынным веником, только что связала его за двором в росной траве, и веник был влажен, пахуч.
Пришел с Угры Арсений, вымытый и выбритый. Через плечо перекинуто полотенце, в одной руке — цветы; гераньки луговые с белыми ромашками и васильками, другой прижимал к груди кепку с грибами.
— Ты посмотри, какие грибы.
В кепке — сыроежки, подберезовики да один белый с бурой шляпкой.
— Этот у самой дороги рос, только чуть земля вздулась.
Настенька налила в кувшин воды, поставила цветы на стол.
— Слышала, Прокопий Иванович будто бы умом тронулся?
Арсений не удивился, как будто так и должно было быть.
— Вчера еще заметил.
— Сегодня ночью в окне поблазнился ему человек. Говорит, сам Поярков.
И это не удивило Арсения.
— Галлюцинация, — объяснил он.
— Почему это показалось ему?
Арсений подвел наручные часы: пора в лесничество.
Надел пиджак, взял полевую сумку и плащ. Поцеловал Настеньку в волосы.
— Сегодня, возможно, приедет практикант. Так ты устрой его тут. Помнишь, как меня когда-то?
Да, она помнила. Паша протянул тогда руку Арсению, а он и не видел: уставился на Настеньку.
— Удивительно! Какая кибернетика может рассчитать, что может быть, что будет сегодня, — сказал он.
— Сегодня будет гроза — обещали. Будь осторожен.
— Нет, человек — это не погодка. Галактика, черт возьми!
Через раскрытую дверь глядела Настенька вслед Арсению.
