«Муж! — сколько лет уже вместе, а все не верилось, что она жена его. — Знал бы Паша».
На дороге Арсения встретила Люба. Какая сегодня косынка на ней, словно огнем повязалась!.. Видит Настенька, как она что-то сказала Арсению, даже побожилась, в чем-то убеждая его, и они посмотрели в ее сторону. Настенька отошла от двери.
Вместе пошли! За деревней свернули к реке. Тягуче заныло под сердцем у Настеньки: «Вон куда так спешил!..» Рано встал сегодня, рубашку сам вот гладил… Что человек думает, что таит в себе? Не узнаешь. Близок, а в душе — как за вселенной. Неужели и это еще испытать придется?
По проулку спешила Марья. Одной рукой в бедро уперлась, в другой — прут.
«Что ж я стою? — спохватилась Настенька. — Время на покосы идти», Она сняла со штыря грабли.
Марьи замахнулась прутом на кур — закудахтали, пыль и пух взметнулись.
— Окаянные!.. К тебе я, — сказала Марья. — Знаешь, что мой твердит, будто бы он с Павлом твоим возле речки разговаривал. Говорит, седой весь, а в котомке камень каторжный с золотом, сам этот камень в руках держал. «Я, — говорит, — нормальный», — и все твердит и твердит про Павла… Связала я его от греха подальше. Хоть в больницу вези.
— Марьюшка, милая, что ж посоветовать могу?
— А вдруг что знаешь? — Марья метнула вокруг глазами: нет ли кого. — Потихоньку-то скажи.
— Что потихоньку?
— Значит, не видела?
— Видела! Под полом у меня сидит, прячется. Идем, покажу.
— Да будет тебе!
— А что ж ты говоришь? Почему бы ему прятаться? Он будет прятаться? От чистеньких, что ли, прятаться? Не потому чистеньки, что из грязи чистенькими вышли, а потому, что и грязи той не видели. Раскидывали ее да на спинах своих выносили такие, как Павел. Не трогайте, дайте хоть под травою спокой ему. Совестно как-то!
Брошены грабли, лежат у ног Настеньки. «Неужели правда? Нет, нет, не может быть».
Заторопилась, достала из комода за укромной дощечкой письмо его смертное. Поистлело на сгибах, поблекли буквы… Нет, так не лгут. Это уж выше отчаянья сила нужна — самому себя отринуть!
Наведался по своему делу Аверьяныч.
— Раскупорился Прокопей. «Докажу!» — кричит. А председатель: «Докажешь, верный мой щетовод, там тебе все условия будут!..» Вот так-то оно при слабой-то пробке бывает, — заключил Аверьяныч и, почувствовав по тишине в доме, что досадно опоздал — Арсения не было дома, — спросил Настеньку: — Давно ушел?
— Только что.
— На дороге чего-то не видно было. Может, где свернул?
Настенька поправила гераньку в кувшине с цветами.
— В контору очень спешил.
— Дело у меня такое, что и без него можно. Насчет займа я, на культурные нужды. Ты мне дашь, а я через прилавок поскорей на строительство какого-нибудь фонтана. Без фонтана как жить?
— Прежде своих хватало.
— Прежде я раб природы был, а теперь царь. А царю-то разве ж с моей получки хватит?
Настенька протянула деньги Аверьянычу. Тот подержал их и положил на стол.
— Испытал только.
— Меня?
— Силу воли. Думал, совсем нет ее у меня. Есть, оказывается, — вздохнул и взял деньги. — Есть, но требует укрепления… Пойду. Жаль, Арсения Николаевича нет. Кажется мне… человек какой-то возле деревни ходит, люди заметили.
— Мало ли у нас людей ходит?
— Сам не видал, а чувствую — ходит. От рыбака так и летят окурки, и дым и треск, как на побоище. А этот ходит. Чего, спрашивается, так ходить!
— Аккуратный, значит.
— Наша привычка: окурка не бросит, а в землю уткнет.
Испугалась Настенька: «В землю уткнет?»
— Что ты?
Аверьяныч опять положил деньги на стол.
— Не хотят на фонтан идти, так и упираются в кармане, что даже в ребро давят.
Когда он ушел, Настенька позвала Ваню: он у плетня разглядывал, как в цветке репейника, в его пурпурово курчавом зеве, копошился шмель.
Ваня вбежал на террасу.
— Сынок, а где же тот дяденька, который тебе дудку сделал?
— Ушел куда-то. А дядя Арсений и тетя Люба пошли искать его к омуту.
— Зачем он им?
— Не знаю.
Ваня взял дудку, заиграл. Засвистела печально лоза: «Не одна-то во поле дороженька…» Тих и тонок был звук.
— Это он тебя научил? — спросила Настенька.
— Да.
«Господи!»
Она взяла Ваню за плечи, и сын почувствовал, как дрожали руки матери.
— Сынок… скажи… он похож на нашего папку?
Ваня опустил голову:
— Он шел со мною и за руку меня вел, как наш папка, когда я маленький был.
Поздний вечер, а в районной чайной горит свет. Гармонист под пальмой играет вальс военных еще времен «В лесу прифронтовом».
В углу, у окна, задумался Павел. Перед ним графин с водкой, хлеб на тарелке.
Смолкла гармонь.
«Еще, дружок», — попросил Павел.
Он прикрыл рукой глаза, забылся на минуту, и в ту же минуту словно кто-то сказал:
«А я не дружок!» — и подсел неизвестный в ветхой гимнастерке.
Павел наливает ему и вдруг смотрит на него.
«Подай, подай расстрелянному».
«Кто ты?»
«Что, страшно? А расстреливать не страшно было? — И разворачивает платок. — Пуля твоя. Гляди. Носил я ее, выпотрошенную из тела, в кровушке».
«Сон!»
«Нет, не сон… Это я. Не узнал? Как и ты, воскрес».
Будто где-то далеко-далеко играет гармонь, и сквозь певучие звуки «дружок» говорит:
«Что твоя пуля наделала, знаешь?»
«Прости, — просит Павел, — прости».
