— Нет, ночью не я стояла у окна. Верно, мама. Но бывает, и покажется. Вот ольха. — Катя тронула ствол ольхи и показала на тот берег. — А вон там тропка. Если поглядеть оттуда вечером, то эта ольха похожа на женщину. Приходите вечером…
— Обязательно приду.
К ним медленно приближался человек с горном, сверкавшим на ремне.
— Пастух Иваша. Коров тут пасет. Если на рыбалку приехали, он вам места покажет.
Катя попрощалась, вскочила на велосипед, за ельником только мелькнула ее белая майка. Иваша подошел к Лощину.
— Закурить не будет, дорогой?
Иваша в ватнике, в резиновых сапогах с рваными верхами. Глаза голубые, веселые, даже морщины на его лице какие-то веселые. На ремне — медный горн. В руке — кнут-хлопуша с ореховым коротким и толстым кнутовищем.
Лощин достал пачку сигарет.
Иваша закинул на плечо кнут, и от этого движения кнут, извиваясь, быстро прошумел по траве и затих. Иваша выщипнул из пачки сигарету. Обождал огонька и, прикурив, затянулся, да так, что в легких засвистело.
— Девка что надо, — сказал он про Катю и опять затянулся, — лесоводка, работа у нее бедовая. Приезжий один тоже вокруг нее спотыкается.
— Я по другому вопросу, дело у меня, — сказал Лощин.
— Без дела что ж мешаться, если что рыбу половить, да ей ребята крючками все шшоки порвали.
Так и сказал: «шшоки», Лощин даже улыбнулся. По делу спросил:
— Белый камень, белый камень у вас на реке где-то должен быть?
— Чего?
— Белый камень.
— Белый? — призадумался Иваша. — Где ж, в реке?
— Да.
— Это на какой-нибудь другой реке, у нас нет. У нас все камни черные или какого другого цвета, белые не водятся.
— Сам видел, только вот где, — не помню.
— Всю тут реку знаю. Даже на дне среди рыб, как сазан, плавал… Нырнул раз по пьянке — и нет. Нет и нет. Дружки мои на часы глядят: сколько я под водой пробуду?
«Вот, — завмаг говорит, — что значит старого закала, и аквалан не нужон: третья минута пошла — не выныривает, и пузырей не видать».
«Пузыри были», — заведующий галантерейной палаткой Кузьма Петрович заявляет.
А меня нет и нет. Кричать стали — догадались, что я утонул.
Давай искать. А меня метров на тридцать отнесло, на песок. Тут и нашли. Вытащили. Стали откачивать. Доктор прибежал. Этот уж по-научному действовал, старался. Что ни говори — пастух. На министра или генерала каждый согласен, а вот в пастухи — уговаривать надо. Загоревал народ, особенно женщины, плакали.
Все!.. Мертв. Положили мой труп в машину, накрыли и в больницу повезли, в морг. А у нас дороги какие? Подбросало меня, протрясло — задышал. Спасибо всему дорожному начальству, что такие у нас дороги лечебные. Что я уж задышал — никто не заметил. Положили меня в морг, как утопленника. Тут я и совсем ожил, без врачей-то.
Вышел в темноте с того света на этот свет. Голова гудит, шатает меня. Иду сразу к Кузьме Петровичу «дозаправиться», так сказать.
Дверь у него закрыта, а в окне свет. Постучал в окошко. Он занавеску отдернул — глянул. Только его и видели. Вопль в избе раздался. Слышу, дверь стукнула — выбег сам в нижнем белье. Я — к нему. А он от меня как вдарил по дороге. Я — за ним.
«Кузьма Петрович, — кричу, — я же к тебе по старой дружбе, чуть погреться хотел, а ты вот каким манером разогреваешь!» Ничего, думаю, он человек полный, с брюшком, скорее моего уморится. Поговорим тогда по душам.
Метнулся он в сторону: через плетень хотел перемахнуть, так и вознесся, завертел ногами в воздухе, чтобы направление на ту сторону взять. Видимо, расчет не тот дал. С высоты на эту сторону и упал, об дорогу стукнулся. Пыль развеялась, а его нет: исчез куда-то.
Пошел я к завмагу. Дверь открыл потихоньку, чтоб баба его не слышала. Сидит за столом, выручку для государства подсчитывает. Поглядел на меня и говорит, как во сне, вялым голосом:
«Марья, Иваша пришел».
Марья за занавеской лежала.
«До чертиков напился, дьявол, мерещится уж, а все глотку свою не зальешь».
Я ему знаки рукой делаю: дай, мол, в долг, я уйду, пока баба не слышала.
«В получку отдам», — говорю и десятку-то взял.
А он жене сообщает:
«Марья, он в долг десятку взял».
«Коньяк пьешь, а дураком так и остался. Всю недостачу на него и спиши. На тот свет милиция не пойдет допрашивать», — говорит Марья.
Только я вышел, а тут на всей скорости мимо меня Кузьма Петрович мелькнул. Думаю, уж не палатку ли его обворовали, милиционера, поди, бегает ищет.
Устал я, с ног валюсь, не до поправки.
Добрался кое-как домой, лег. Холостой я человек, вольный.
На заре выхожу, как и положено, на свою работу. Трублю в горн. Хозяйки стоят на крылечках и крестятся. Живо тут вдруг машина с красным крестом подъехала. Главный врач выходит и так это радостно пульс мой потрогал, потом свою голову.
«Все в порядке, — говорит. — Сейчас пойду в газету статью писать, как я из мертвого первый раз живого сделал».
Вот какая история-то была.
Так что и по дну я скитался, и на том свете побывал, а белый камень не видел.
Лощин посмеялся и сказал:
— Забавная история.
— Чего в жизни не бывает… А что же такое твой камень значит? — полюбопытствовал Иваша.
