— Да, говорят, сомы под ним водятся, — пошутил Лощин: Иваша на веселый лад настроил. Вот человек — пастух, матерная жизнь, а весел.
— Вот так и искать по сомам. Как увидишь сома, так и гляди свой камень.
— А есть сомы?
— Последний раз сома я здесь видел давно, правда, в консервной банке.
— Камень для меня — ориентир. Место одно найти, тропку свою надо мне.
— Где видел-то, здесь?
— Не уверен.
— Когда ж это было?
— В войну… Глянул, хотел место запомнить, а со дна так и светит белый камень.
— Ишь ты, «так и светит»!
— А после не нашел.
— Может, блазн какой?
— Не знаю.
— Есть глухие места. Походи. Забытое место, оно и само глянет. Куда иной раз зайдешь, а все возвращаешься.
— Не место глядит — человек. В глухих местах, затаясь, словно подслеживает. Я, когда из окружения выходил, чувствовал. В лесу не одни твои глаза.
— Дай-ка ты мне еще на разок закурить.
Лощин отсыпал Иваше с десяток сигарет.
— Вот что, мы это исследуем, насчет камня. Заходи ко мне. Недалеко тут живу. Спросишь Ивашу — тебе и скажут.
— Иваша тебя зовут?
— Иван. А это уж так жена звала. Вот и осталось — Иваша.
Лощин весь день проходил возле реки — все искал камень: вот-вот, казалось, мигнет в глубине его белый свет.
Иногда он подолгу стоял на берегу или ложился устало на просохшую траву и сквозь стебли ее глядел в красные и белые пятна луга. По низине стелились голубые пласты незабудок. Он ближе подползал к ним. Вот и сам цветок, маленький, в бирюзовых лепестках, с золотистыми крапинками тычинок, в искрящейся живой пыльце… Как природа дошла до такой тонкости? Какую красоту сотворила? Неужели все это — по жестоким законам борьбы за существование?
За кустами грохнул выстрел. Рябь рассыпалась по реке, поднялись над лугом грачи, молодые и старые. Старые тотчас же скрылись в траве, а молодые, отливая вороненым опереньем, полетели дальше, к березняку. Тенью слетел ястреб и, натуженно махая крыльями, настиг грачонка, на лету расщипал его по перышкам, клюнул в мозг и как-то неловко, горбато понес. Торопливо, воровски улетал он в сторону.
Из-за куста олешника вышел молодой человек в тренировочном костюме, светловолосый, с загорелым лицом, нижняя часть лица была грубовата и тяжела. Глаза удлиненные, взгляд резок и быстр. Правой рукой он сжимал ружье.
— Не ожидали? А я давно смотрю за вами. Решил вывести вас из летаргического состояния, — сказал он и засмеялся, обнажив крепкие белые зубы.
— Грача жаль, — все еще не мог успокоиться Лощин.
— Чепуха! Без крови этот местный «орел» и дня не прожил бы. Все равно была бы жертва. Так постановила природа для какой-то своей надобности.
— Для какой надобности? — спросил Лощин.
— Надобности по поговорке: на то и щука, чтоб карась не дремал. А то изленится, с жиру подохнет без пользы для жующего в «Метрополе» человечества… Для начала хватит?
— Вполне.
— Будем знакомы… Зарухин, сосед ваш по хате.
Зарухин не сразу протянул руку — обождал, пока не увидел, что Лощин готов с ним познакомиться.
— Лощин.
— Я знаю… Дежурная сказала. Я расспросил ее: просто хотел знать, что за сосед. Не люблю важных.
Крепко пожав, он отпустил руку Лощина.
— Отдыхаете тут или по делу? — спросил Лощин.
— Плыл на байдарке с верховьев. Случайно зацепился.
— Здесь красивые места.
— Давай на «ты». Так крепче, особенно если поссоримся или поспорим: на «вы» не выйдет. Даже самое безобидное «вы дурак» звучит смешно.
— Да, пожалуй, — согласился Лощин.
— Со мной всегда спорят и ссорятся, особенно люди вчерашнего дня.
— Кто такие? Не слышал.
— Может быть, даже ты, Лощин.
Под берегом в мутно просвеченной воде прошли голавли, плавно, не обгоняя друг друга. Один всплыл, резко схватил стрекозу, отлило оранжевое оперение его плавников. Зарухин вскинул ружье. Лощин пригнул ружье.
— Запрещено!
— А пальцы у тебя железные. Такими пальцами глотки рвать, — со злостью сказал Зарухин и посмотрел под обрыв, где скрылись голавли: там вдруг мигнуло что-то белое, рассыпалось рябью и погасло.
Лощин глядел совсем в другую сторону, на грачей, как они перелетали над лугом, и показалось Лощину, будто он уже видел когда-то этот луг.
Зарухин подошел ближе к обрыву.
«Надо запомнить. Тут они, видимо, и пасутся», — подумал он про голавлей и приметил место — обрыв, под которым мрак вился где-то у дна.
— Меня вдохновляют щи в чайной. Пошли.
Они поднялись на предмостную насыпь. Вдоль берега, в бывших окопах, нашли приют олешники — далеко тянулись их ровные заросли.
— Многим пришлось тут травой прорасти. — И Зарухин поворошил траву, заглянул пристально в самую глубь. — Тут, между прочим, говорят, где-то несгораемый ящик зарыт. Еще с войны.
— Несгораемый ящик? — переспросил Лощин.
