Я думала, что сейчас рухну на него, рыдая и причитая, позволяя горю выплеснуться из меня. Бог знает, как мне этого хотелось. Но после мне все равно пришлось бы отвезти его в больницу, и этот последний момент, здесь, в нашей постели, был бы потрачен впустую на слезы.
Вместо этого я поцеловала его, как и положено целовать возлюбленного – глубоко, долго. С каждым граммом бесконечной любви, которая жила во мне.
Я поцеловала Джону Флетчера всем сердцем и каждой частичкой своей души, которая будет любить его вечно.
Они положили Джону в отдельную палату, в нескольких шагах от лифта, часовни, торговых автоматов и туалетов. Круг его друзей и семьи – «Семерка», как я называла нас, – имел доступ ко всему, что нам было нужно. Мы расположились в комнате ожидания.
Никто не уходил дольше, чем на несколько часов, и в свое отсутствие писал сообщения каждые несколько минут:
Он в порядке?
Есть новости о доноре?
Что говорит доктор?
Ответы оставались неизменными в течение первых двадцати четырех часов: Джона отдыхал, никаких новостей о донорском сердце, и доктор сказал, что он вряд ли его получит. Почки Джоны, изуродованные лекарствами, отказывали, и он был помещен на диализ, который сделал его почти непригодным для второй пересадки сердца.
– Если вы только позволили бы дать ему одну из моих… – сказал Тео. Он выглядел ужасно – темные круги под налитыми кровью глазами. Уже несколько недель он не мог нормально спать.
– Это не помогло бы, – сказал доктор Моррисон, – у него всегда было слишком много антител. Васкулопатия слишком неумолима.
– Значит, они просто вычеркнули его из списка?
– Вовсе нет, – ответил Доктор Моррисон, – Джону никогда не исключали из списка. Но если бы новое сердце было доступно, мы бы уже знали. Мне так жаль. – Он повернулся к остальным: – Сейчас самое лучшее для Джоны – это чувствовать себя комфортно и проводить время с вами.
– Ему ведь не больно, правда? – спросил Генри.
– Нет, – мягко ответил доктор Моррисон, – и я сделаю все, что в моих силах, чтобы не было. Я обещаю.
В течение следующих двух дней мы толпились в его комнате, разговаривая и предаваясь воспоминаниям. Смеялись у кровати и выходили поплакать в коридор. На третий день, когда Джона с трудом справлялся даже с минутами, проведенными с нами, какая-то инстинктивная догадка овладела всеми.
Пришло время прощаться.
Таня, Оскар и Дена по очереди остались одни в его комнате. Потом семеро превратились в четверых: Флетчеры и я.
– Как дела? – спросила я Тео. Мы развалились на стульях в приемной, пока Генри и Беверли сидели с Джоной.
– Мой брат умирает, и я ничего не могу с этим поделать. Вот какие у меня дела.
Я уставилась на свои руки в тишине.
– Как дела? – спросил он.
– Я больше не могу сидеть здесь одна, – сказала я, – можно мне… подержать тебя за руку?
Тео подошел и сел рядом со мной. Его большая, сильная рука накрыла мою. Я изучала татуировки, которые змеились вокруг его предплечий.
– Твои дизайны?
– Некоторые из них.
– Почему именно татуировки? Что тебя в них привлекает? – мой голос звучал так, словно я кричала уже несколько часов – хриплый и мокрый от слез.
– Постоянство, – сказал Тео, – татуировка – это искусство, которое кусает глубоко. Оставляет кровь. Никогда не может быть смыто. Искусство, которое остается, – он посмотрел на меня сверху вниз своими глазами цвета виски, – ты осталась.
Я улыбнулась.
– Я хочу татуировку от тебя.
– Только скажи, какую.
– Пока не уверена. Я подумаю об этом.
Он кивнул, и мы стали ждать, держась за руки. Затем вышли Флетчеры – Беверли выглядела хрупкой и неустойчивой, Генри был жестким и непоколебимым – его горе кипело под поверхностью.
– Тео, дорогой, – дрожащим голосом произнесла Беверли, – он хочет тебя видеть.
Тео вошел, а я сидела, зажатая между Флетчерами, держа за руку Беверли и положив голову Генри на плечо. Они не были моими родителями, но я любила их. И я чувствовала, что они любят меня так, как меня не любили мои собственные. Даже сдержанная привязанность Генри была в миллион раз теплее, чем чувства моего собственного отца.
Я не вспоминала о нем с самого Сан-Диего. И о матери тоже. Они никогда не встречались с Джоной, и теперь никогда не встретятся.
«Это их потеря», – с горечью подумала я, но в следующее мгновение эта горечь сменилась яростной гордостью и даже радостью. Я знала Джону Флетчера. Он любил меня, и это была привилегия, которую я буду носить с собой всю оставшуюся жизнь.
Тео вышел, выглядя сбитым с толку. Он бросил на меня странный взгляд, который я не могла понять, а затем сказал:
– Он хочет видеть тебя.
