Я посмотрела на Джону, у меня было так много вопросов, они так и норовили сорваться с языка, но я не озвучила ни один из них.
Он засунул руки в передний карман джинсов.
– Сейчас смотреть особо не на что. Большая часть уже упакована.
Я отрицательно покачала головой.
– Они изумительны. Я никогда в жизни не видела ничего подобного.
– Спасибо.
– Остальное – в коробках? Чтобы отправить в галерею?
Он кивнул.
– Я не превращу их в инсталляцию, не скреплю вместе, пока не окажусь в самой галерее.
– Но как ты узнаешь, над чем работать, если не можешь видеть все целиком? Это как… писать песню, но никогда не проигрывать ее до самого начала шоу.
Джона пожал плечами и постучал себя по виску.
– Она у меня здесь.
Я думаю, он неправильно истолковал мое потрясенное выражение лица, потому что махнул рукой, как будто избавляясь от неприятного запаха.
– Боже, это звучит чертовски пафосно.
– Нет, кажется, я поняла, – я указала на стол, – это похоже на археологические раскопки Атлантиды. Как будто ты находишь кусочки по одному и не можешь собрать их все вместе.
– Да, интересная мысль. – Его глаза блуждали по разбросанным маленьким произведениям искусства. – Мне кажется, что часть работы со стеклом заключается в том, что ты никогда не знаешь точно, что получится в итоге. Его форма и течение… Огонь диктует так много из того, что делает стекло, как оно меняет цвет и форму. Некоторые работы, как морская жизнь, например, я проектирую сверху донизу, это очевидно. Но за инсталляцией в целом я стараюсь следовать, вместо того, чтобы заставлять ее быть тем, чем она не хочет быть.
Наступило короткое молчание. Он посмотрел на меня сверху вниз, и его бровь поползла вверх. У меня вырвался смех, и я толкнула его локтем в бок. Мне нравилось слушать, как он говорит о своем увлечении. О творении, о котором я почти ничего не знала, но которое было невероятно красиво, даже если его куски просто разбросать по всему столу.
– Ладно, покажи мне, – сказала я, – мне до смерти хочется посмотреть, как ты это делаешь. Ты можешь работать и развлекать меня одновременно.
С минуту он выглядел задумчивым, потом кивнул, словно отвечая на какой-то внутренний вопрос.
Мы вернулись на первый этаж горячего цеха. Джона взял одну из труб из нержавеющей стали со стойки на стене, и я села на скамью с двумя рельсами.
– Мне это понадобится, – сказал он.
Он отодвинул стул от противоположной стены и поставил его рядом со скамейкой.
– Ты собираешься сделать что-нибудь для инсталляции?
– Нет, – ответил он, – что-то небольшое. Чтобы продать в галерее. Я думаю, флакон для духов.
– Я люблю красивые флакончики с духами.
– Да? – спросил он, отвернувшись, и сунул конец трубы в бо́льшую из двух печей, вертя ее в руках. Когда он вытащил трубу из печи, к ее концу прилипла маленькая расплавленная сфера размером с теннисный мяч. Он подошел к столу из нержавеющей стали и покатал по нему стекло, пока оно не стало похоже на толстый наконечник стрелы. Затем положил в маленькую печь, как будто он жарил зефир на костре. Огонь в маленькой печи горел в десять раз жарче, чем в большой, где хранилось все расплавленное стекло.
Джона снова и снова перекатывал трубку в руках. Пот выступил на его шее и бицепсах, и я наблюдала, как двигались мышцы, пока он работал.
– Кейси?
Я оторвала взгляд от его рук.
– Прости, что?
– Цвет? – он отнес трубку со светящейся стеклянной стрелкой на полку, заставленную подносами. Я держалась на безопасном расстоянии от факела в его руках и видела, что каждый поднос был заполнен толчеными кусочками стекла разных цветов.
– Давай, – сказал он.
– Фиолетовый, – торжественно произнесла я, – в честь Принса[15].
– Хороший выбор.
Джона вдавил узкую сторону светящегося наконечника стрелы в лоток с фиолетовым толченым стеклом. Он ловко повернул трубу и прижал нагретое стекло с другой стороны. Оно выглядело губчатым, когда вбирало осколки. В подтеках фиолетовых крошек, прилипших к расплавленному стеклу, Джона отнес трубку к маленькой печи, постоянно перекатывая ее в руках. Когда он вытащил его обратно, толченое стекло расплавилось.
– Зачем ты катаешь трубу туда-сюда? – спросила я.
– Если я не буду постоянно держать его в движении, стекло взорвется и превратится в обжигающее месиво жидкой боли, которое опаляет все, к чему прикасается в радиусе шести метров.
Я скрестила руки на груди и бросила на него косой взгляд.
– Я должен отцентровать раскаленное стекло.
– Тебе кто-нибудь говорил, что ты умник?
Он ухмыльнулся.
– Бывало. Один или два раза.
Мне пришлось согласиться с Лолой – он был чертовски очарователен.
Я села в кресло, а Джона поднес ко рту дальний конец трубки и коротко выдохнул.
– Ну, ты вдул, конечно, – сказала я, смеясь.
– Если ты думаешь, что это смешно, то маленькая печь называется дыркой славы.
– Реально?
– Реально, – он сидел на скамейке с металлическими перилами, – вытащи свой разум из реки пошлости, Доусон.
– Не могу, ему там нравится.
