– Как я заболел? – Он подошел к печи, чтобы снова разжечь огонь. Я молча кивнула.
– Я не понимаю, как двадцатипятилетнему парню может понадобиться пересадка сердца.
Джона кивнул, и когда он заговорил, его голос был ровным:
– Прошлым летом мы всей компанией ездили в Южную Америку. Перу, Колумбия, Венесуэла. Я подхватил вирус во время похода в окрестностях Каракаса. Врачи думают, что это было из-за купания в реке, хотя мои друзья и девушка, с которой я встречался на тот момент, тоже плавали. Позже я узнал, что у меня была генетическая предрасположенность, которая сделала меня восприимчивым к вирусу.
Он вернулся к скамье, перекатывая и полируя изделие.
– Я также узнал, что у меня редкий тип ткани, что сделало поиск донорского сердца сложным. Я был в плохом состоянии, когда нам позвонили и сказали, что одно было найдено, и сердце подходило мне настолько, насколько было возможно. Мне сделали пересадку, и… все хорошо, что хорошо кончается, верно?
– Я рада, что все закончилось хорошо, – тихо сказала я.
Он ничего не сказал, только повесил трубу на крючок на потолке над собой. Она выглядела так, будто на ее конце горела лампочка. Он отнес вторую трубу к большой печи, в которой хранилось стекло, и вернулся с небольшой горкой.
– И что же это будет? – спросила я, радуясь возможности спросить о чем-нибудь безобидном.
– Горлышко бутылки, – он сел на скамью, свернул трубку и взял в руки что-то вроде огромного пинцета. Он вдавил щипцы в маленький кусочек стекла, продырявливая его, а затем начал тянуть, образовывая губу.
– Похоже на ириску, – сказала я.
– Да, очень даже.
Он немного поработал, вытягивая горлышко, а затем отрезал конец, чтобы сделать идеально круглое отверстие.
– Здесь ужасно тихо, – сказал Джона, и его улыбка снова стала теплой, – я сижу здесь с гитаристкой, которая скоро станет всемирно известной, но я не слышу музыки. Как-то глупо.
Я вытянула ноги перед собой, чтобы осмотреть свои ботинки.
– Моя акустическая гитара в грузовике с другим оборудованием группы. Наверное.
– Если я включу радио, услышу ли я одну из твоих песен?
– Возможно, – сказала я, – «Talk Me Down» достаточно популярна сейчас.
– Я слышал ее. Я не поклонник музыки, если честно, но текст был довольно хорош.
– Это я написала.
Джона остановился и пристально посмотрел на меня.
– Ты?
– Удивлен?
Он на секунду задумался:
– Нет.
Мои щеки вспыхнули, и мне пришлось отвести взгляд.
– Чепуха.
Джона снял первую трубку с крюка на потолке и откинулся на спинку скамьи.
– Могу я задать тебе один вопрос?
Я ухмыльнулась:
– Нет.
Он взглянул на меня и снова вернулся к работе.
– Не похоже, что ты горишь желанием быть рок-звездой, так почему бы тебе не заняться своим делом? Писать, что ты хочешь, и петь самой?
– Я действительно немного пою. Пела. Но у Rapid Confession уже есть солист, и Джинни никогда не позволит никому забыть об этом, – я печально улыбнулась, – она не возражает, если я пишу хиты, пока она их поет. Это ее группа. И я была в ее группе практически с тех пор, как мой отец выгнал меня. Это все, что я умею делать.
Джона соединил бутылочное горлышко с круглым стеклянным шариком, а затем отломил весь кусок от первой трубки. Он отнес изделие к большой печи, объяснив, что добавляет еще один слой прозрачного стекла. Потом вернулся к скамейке, чтобы еще раз прокатать и придать форму.
– Я начинаю видеть маленькую бутылочку. Это уже прекрасно. Ты такой талантливый.
– И ты тоже, – сказал он, не отрываясь от работы, – но все части твоего таланта – пение, гитара, написание песен… они разбросаны повсюду, как моя инсталляция. Или созвездие. Сложи их вместе… – теперь он поднял голову и нежно улыбнулся, – все вместе это может оказаться весьма впечатляющим.
Сотни различных эмоций вскипели во мне. Слова Джоны были фрагментами моих собственных мыслей. У меня никогда не хватало мужества связать все вместе. Я чуть было не набросилась на него, чтобы он не совал нос в чужие дела, и в следующее мгновение мне захотелось обнять его и поблагодарить…
«За что?»
Я понятия не имела.
И мне отчаянно захотелось выпить.
– Готово, – сказал Джона, вставая. Он отломил весь кусок от трубки, держа ее в огромной перчатке, похожей на перчатку бейсбольного кэтчера, и отнес его в третью печь.
– Это печь для обжига. Стекло должно медленно остывать. Все будет готово завтра.
Он закрыл дверцу и повернулся, чтобы посмотреть на меня, я сидела, не вставая со стула.
– Извини, если я перешел на личности, – он потер рукой затылок, на лбу выступили капельки пота. – Очень легко забыть, что мы познакомились только вчера.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – мои беспокойные мысли улеглись вместе с жаждой глотнуть чего-нибудь крепкого. Я подошла и встала рядом с ним у печи, – с тобой легко разговаривать, Флетчер, – я бросила на него взгляд. – Может быть, даже слишком.
– Взаимно, Доусон.
Я заглянула в зарешеченное окошко печи.
– Я ничего не вижу. – Я повернулась так, что мы оказались лицом к лицу, всего в нескольких сантиметрах друг от друга, – я хочу увидеть, что получилось до того, как уеду из Вегаса.
