Да и мы подсобим. А что закон? Отчаянному человеку не страшен![69] Потрясём немного, опомниться не успеет. На похмелку всем нам хватит. Живи — не скупись, с друзьями веселись! Ну что, согласен? Тогда по рукам!
Кормилец стиснул своей огромной ручищей дрожащую руку Вяхиря и затряс, потом кивнул напарникам. Подхватив под руки совсем опьяневшего Вяхиря, компания быстро оставила харчевню.
Плотно пообедав и пригубив изрядную долю хмельного, Молчан подозвал харчевника, поблагодарил за угощенье и рассчитался. Видя, что тороватый посетитель собирается уходить, хозяин предложил остаться.
— Куда собрался? Солнце заходит, на дворе непогода разыгрывается! Может, заночуешь? Полати застелены мягко, почивать будет сладко! А утром отправишься в путь-дорогу.
— Не кисейный, не намокну, — разгорячённый хмельным, бездумно ответил Молчан, — Рада ждёт не дождётся, хочу обрадовать жёнушку. Да и путь недалёк!
Слегка пошатываясь, он вышел из харчевни и пошёл к лошади.
— Ну что ж, добрый человек, езжай с миром! Везучей тебе дороги!
Угрюмые тучи заполонили весь небосвод. Задул холодный, пронизывающий ветер. Придорожные сосны тревожно раскачивались и поскрипывали, сцеплялись кронами. Молчан, сожалея, что не внял дельному совету, поёжился и плотнее укутался в душегрейку. Хмель мигом прошёл, занепокоилось сердце. Чтобы унять тревогу, обратился к лошади, сказывая, как будет довольна Рада, когда он вернётся домой с добрыми известиями о сыне и подарками.
Стало совсем темно. Недалеко от княжеского сельца, где проживал Молчан, лесная дорога сузилась, спускаясь в сырой, разбитый колёсами телег и копытами лошадей неглубокий овраг. Вязкая глина комьями наматывалась на колёса. Молчан натянул вожжи, придерживая лошадь. Вдруг кобыла громко заржала и шарахнулась. Воз накренился. К нему метнулось несколько теней, ночную тишину вспорол резкий заполошный крик: «Стой!». Здоровенный мужик схватил под уздцы лошадь. «Тати!» — успел подумать Молчан и спрыгнул с воза. Сжав кулаки, кинулся на разбойников, но чем-то тяжёлым ударили по голове. Обмякнув и потеряв сознание, он упал.
— Ловко, ты его, Вяхирь, — одобрительно прогудел Кормилец, сдерживавший испуганную лошадь, — обыщи, не мешкай, и уносим ноги!
Вяхирь дрожащими руками снял с валявшегося в грязи беспамятного Молчана душегрейку и пояс. Торопливо завалившись на воз, настёгивая кнутом обезумевшую лошадь, грабители помчались в ночь.
Очнулся Молчан от моросившего холодного дождика. Болела голова и знобило. Еле поднявшись, чертыхаясь в душе, что так глупо влип в передрягу, постанывая и опираясь на подобранную палку, побрёл в село. Уже светало, когда он постучался в дверь родного дома. Увидев полураздетого, в кровоподтеках и ссадинах мужа, Рада, всплеснув руками и, схватившись за сердце, только и промолвила:
— Ох, Господи! А что с Андреем?
— Не волнуйся, с ним всё ладно!
— Да что же с тобой случилось?
Молчан, морщась от боли, скупо поведал о событиях долгого летнего дня, когда покинул родной порог с Андреем.
— Вот и привёз тебе гостинцы…
— Татям впрок они не пойдут! Слава богу, хоть до смерти не забили! — со вздохом ответила Рада.
Растопив печь и нагрев в корчаге воду, слила её в корыто, осторожно омыла распухшее лицо и тело мужа. Помогла ему переодеться в чистое бельё и бережно уложила спать. А когда, постанывая и скрежеща зубами, Молчан уснул, прикорнула рядом, тихо и горестно промолвив:
— Недаром говорится: «В один день две радости не живут».
В начале двенадцатого столетия Черниговское княжество было самым обширным и занимало земли многих областей современной России (Владимирской, Калужской, Московской, Тульской, некоторых других) и Беларуси. Подобно лезвию копья вытянулось оно в северо-восточном направлении, от исконно руських сиверских земель вглубь земли вятичей, вплотную подступая к новому имению князя Юрия Долгорукого — Москве.[70]
Половецкие набеги, непрестанно терзавшие Южную Русь, вынуждали население уходить на север. Здесь, в некогда малообжитом и труднодоступном междуречье Десны и Оки появились богатые княжеские и боярские имения. Постепенно сюда перемещался центр экономической жизни. На колонизованных землях русичи обратили обитавшие здесь финно-угорские племена в православную веру. Привнесли в общение с ними свой язык и свод руських законов. И стали называть этот край, как и свою родину, Русью.
