— Много чего, — покачала она головой. — Но ничего хорошего. Каждый раз, когда я его вижу, мне кажется, словно меня приговорили к нему, как к казни, медленной и мучительной. И с ним не могу, и без него не могу. Так и вишу. И терпеть эту муку нет сил, и умереть нет возможности.
— Вот и я боюсь, — выдержав довольно долгую паузу, сказала Файлин задумчиво. — Боюсь, что испытаю то же. Словно с меня снова живьём снимут кожу, — потёрла она свои покалеченные руки. — Как бы хотелось, чтобы всё шло просто как идёт. Но… есть обстоятельства, которые, боюсь, заставят нас встретится. Из-за них мы и переехали.
— Сюда? — уточнила Вера. Файлин кивнула. — Давно?
— Нет. Наверное, месяца три назад. Я, признаться, плохо ориентируюсь даже во временах года, не то, что во времени. Я ведь почти не бываю на улице. И ничего не вижу.
— А как ты, — смущённо кашлянув, спросила Вера, — работаешь? По памяти?
— Я, конечно, не настолько слепа, как кажется, — без труда подняла Файлин упавшую глину и толкнула грязной рукой тёмные очки, поправив их на переносице. — Восемьдесят процентов это ещё не полная слепота. И раньше было намного лучше. Но иногда я даже специально закрываю глаза, потому что руками «вижу» лучше.
— Правда? — удивилась Вера.
— Подойди, — позвала её Файлин.
Она помыла руки в стоящем рядом тазу. Вытерла висящим на поясе рабочего фартука полотенцем. И махнула рукой, подзывая Веру к себе.
Даже сняла очки, чтобы Вера видела, что глаза у неё закрыты.
— Давай что-нибудь, что было прикрыто одеждой, но объёмное. Можно грудь, — скомандовала она.
О, чёрт!
К её коже бережно притронулись ледяные руки. Даже маммолог обращался с её грудью менее бережно, чем эти пальцы, что обняли, погладили, обрисовали сосок.
— Можешь одеваться, — неожиданно смяла Файлин всё, что уже создала на высокой треноге. — У тебя очень красивая грудь.
Уши у Веры и так горели, но теперь она покраснела ещё больше.
— Спасибо!
Она следила за руками Файлин, обожжёнными настолько, покрытыми шрамами и красными, что казалось кожу с них сняли только что. Но сегодня ещё и об ожогах Вера спрашивать не могла.
— Похоже? — спустя минут десять молчаливой работы, спросила девушка.
— О, чёрт! — Вера выдохнула.
Конечно, грудь не лицо. Но, наверно, их тоже нет одинаковых. А это были определённо Верины сиськи.
— А знаешь, что, — вдруг сказала Лина. — Ты меня вдохновляешь. Я решила отступить от своего амплуа — это будет женский экстаз. Расскажи мне что-нибудь.
— Что? — опешила Вера.
— О своём Марке. Что угодно. Не обязательно про секс. На чём мы там остановились?
— Э-э-э…
Но как назло, в голову лез один секс. Ещё все эти красивые мужские тела кругом, возбуждённые гениталии. Вот на тот, что придерживала женская рука, словно говоря «сюда», так прямо хотелось присесть.
— Он был у тебя первым? — замешивала Файлин глину.
Она так и не надела очки. И Вера видела какие необычные у неё глаза. Голубые, но с такой яркой радужкой, словно были из хрусталя, или из кусочков льда, в которых преломлялся свет. Вера попыталась представить, как это: восемьдесят процентов зрения. Видит ли она её лицо, или только очертания. Знает ли: Вера серьёзна или улыбается. Но Файлин задала вопрос.
— Да. И я тоже была у него первая, — кивнула она.
Эта чёртова женская рука на пенисе так и тянула к себе взгляд. И Вера знала почему.
У них с Марком было так же. Первый раз. Она взялась за его член рукой.
Но сейчас вспомнился не первый…
— Помнишь, ты… — сказал Марк, мучительно краснея. Это был их десятый, а может, одиннадцатый секс. Но Вера всё ещё только надеялась узнать, что такое оргазм. — …взялась рукой.
— Да, — кивнула Вера.
— Это был самый острый и волнующий момент тогда, — признался Марк.
— Сделать так ещё? — удивилась она.
— Не так.
Он прикусил губу.
— Мы же так уже пробовали, — потянулась Вера рукой к тому месту, куда вела от его пупка едва наметившаяся полоска тёмных волос. Но он покачал головой.
— М-м-м, — догадалась она. — Давай.
Сползла с кровати и встала на колени.
Порнуху Вера смотрела одна (для представления), но минет они как-то обсуждали с девчонками. Ну, как обсуждали, те делились какого вкуса мужской член и сперма, а Вера слушала.
«Херня!» — уверенно возразила бы она им сейчас, облизывая головку.
Она была гладкой, бархатистой, горячей и приятной, а рот Веры заставлял Марка стонать. Закрывать глаза, выдыхать сквозь зубы, содрогаться. Это было такое волшебное чувство, видеть, что ему нравится и чувствовать себя капельку всемогущей, что не хотелось останавливаться.
Горячая волна, что зарождалась в теле ниже её пупка словно подсказывала как взяться рукой, поглаживать, посасывать. Движения возникали в мозгу словно сами собой. И вызывали желание — спазм, будто в животе крепко завязали узел.
— А, чёрт! Белка, — почти оттолкнул её голову Марк, подхватил на руки и посадил на себя.
Выгнулся, словно и дальше предоставляя ей право действовать.
