– Тогда, кажется, все отлично, – с облегчением проговорил Пятница. – Быстро все уладили, я даже не ожидал. Договоримся так: о сроке я сообщу. Пока же никому ни слова.
Иоахим Гавлена согласно кивнул.
Пятница спустился в «Красный салон». В опустевшем зале в углу за столиком одиноко томился Антон.
– Вставай, поднимайся, рабочий народ! – проговорил, подходя, Пятница, и Путко понял, что он обрадован. – Пора и честь знать! Теперь поедем вместе. На вокзал!
– Уже уезжаем? – Антон не мог скрыть огорчения: побывать в Праге – одном из красивейших городов мира! – и ничего не увидеть… – Задержаться хоть на день не можем?
– Нет, – голос его спутника стал деловит и сух. – Мы как можно скорей должны быть на месте.
Антон понял: они поедут не назад, не в Лейпциг. Но куда, спрашивать не стал.
Однако на этот раз ему повезло – последний поезд уже ушел, и им ничего не оставалось, как ждать утра.
– Давайте не спать всю ночь?
Пятница согласился.
Они снова спустились вдоль площади, такой же оживленной, как и в час их приезда, пересекли «золотой перекресток» и углубились в узкие улочки, кое-где призрачно освещенные газовыми рожками. Их обступили старинные дома с символическими знаками и гербами над подъездами, с затейливыми лепными украшениями. Казалось, они очутились среди театральных декораций. Одна из улочек вывела их к Староместской ратуше. Перед нею собиралась толпа. Все задирали головы. Антон увидел на выложенной из грубого камня стене куранты. Прошло несколько минут. Одновременно с первым ударом открылись шторки на окошках, расположенных над циферблатом, и одна за другой стали появляться фигурки апостолов. На мгновение они застывали, отвешивали поклон и скрывались в нише. Едва затих последний удар, как толпа загомонила, полуночники начали разбредаться в разные стороны.
Как и вечером, только реже, дребезжали трамваи. Усердствовали дворники, в белых, до пят, фартуках; уже собирались на рыночной площади торговцы со своими товарами. От дома к дому шагали, призывно крича, лоточники; в чугунках кипела в масле колбаса, на жаровнях обугливались каштаны.
– Отсюда рукой подать до Карлова моста, – показал Пятница. – А там и Градчаны.
Еще по одной живописной улочке они выбрались к набережной Влтавы, прошли под сводом башни. На Карловом мосту вдоль парапета теснились черные фигуры чешских королей. А впереди, под самой луной, обрисовывались дворцы, увенчанные острыми шпилями, – прославленный Пражский град…
Уже под утро, едва волоча ноги, они остановились у небольшого ресторанчика на какой-то из улиц на Виноградах.
– «У калиха», – прочел спутник Антона и перевел: – «У чаши». Не грех и нам пропустить напоследок еще по кружке пива.
Прозвенел колокольчик, и они оказались в зале с низким потолком, тесном от тяжелых столов и скамей. За стойкой возвышался бармен в черной шапочке с золотыми зигзагами. Из пышных его усов торчала длинная трубка.
За окнами уже должно забрезжить, а свободных мест на скамьях нет, и бармен, посасывая трубку, непрерывно наполняет кружки.
– Два пильзня! – показал пальцами Пятница, бросил на мокрую стойку монетку.
Потеснив завсегдатаев, они расположились за столом.
Со всех сторон текла мелодичная, чем-то похожая на детскую, речь. Антон никак не мог уловить характерную особенность ее, пока не понял – чехи делают ударения на последних слогах слов и удлиняют, напевно растягивая, гласные звуки. Язык казался ласковым.
От стены неслись звуки, исторгаемые осипшим оркестрионом. Над музыкальным ящиком, в раме с грязным стеклом, висел портрет императора Франца-Иосифа.
– На вид такой симпатичный старикашка, – показал кружкой Пятница. – А провозгласи за него здравицу, вытолкают отсюда взашей: это только кажется, что здесь все тихо-мирно, чехи не могут терпеть владычества австрияков, придет день – покажут им!
Заказали еще по кружке благословенного «пильзня». Наконец Пятница поднялся:
– Пора и честь знать!..
Через час они уже сидели в вагоне поезда, который вез их по холмам Чехии, к австро-русской границе. Путко откинулся на жесткую спинку скамьи и заснул.
Когда за окном потянулись пригороды Кракова, Пятница разбудил его и сказал:
– О том, что мы побывали в Праге, не должна знать ни одна душа.
