Они спустились в полуподвал. Вдоль длинного коридора – плотно притворенные двери комнат. Официант быстро сервировал стол, и они остались вдвоем
– Мне передавали, что ты сразу по возвращении в Питер был арестован, осужден в каторжные работы и отправлен в Сибирь. Как же ты оказался здесь? – Голос Красина был сух и взгляд насторожен. – Рассказывай по порядку. И подробно.
Антон начал исповедь. И по мере того, как он говорил, взгляд Леонида Борисовича теплел, и Путко, как когда-то давным-давно, снова почувствовал в нем что-то отцовское.
– Вот! – Он вытянул обе руки так, что открылись запястья. На коже темнели браслеты-рубцы.
– Ах, как они тебя! – воскликнул Красин.
– Память о Сибири.
– Обидно, что так довелось тебе познакомиться с моим отчим краем.
– Вы сибиряк? – удивился Антон.
– Не знал, оннако? Видал своим глазам, слыхал своим ушам, ан-т не знал? Ты чо, паря? – Он тихо, счастливо рассмеялся, воспроизводя родной говор. – Сибирский я, тобольский, коренной.
– Вот бы не подумал! – Путко снова оглядел его – неширокого в плечах, тонколицего, с мягкими глазами под густыми бровями. Вспомнил Прокопьича и Переломова. – Не похожи.
– Зачах в сырости. А отец мой был как полагается – косая сажень в плечах. Да и мать широкой кости, настоящая крестьянка. В кого я такой? Сам не знаю.
Он прикрыл глаза.
– Помню: по сибирским трактам, на тройках с колокольчиками, ах, красота!.. Отец мой был чужд политики, но вполне признавал права личности, понимал смысл общественности и свободы и был чрезвычайно благорасположен к людям. Он все время проводил в разъездах по деревням, охотно брал меня и брата с собой – то на пожары, то на кулачные бои или другие происшествия… А голуби! Какие у нас были голуби! Здесь о таких и не слыхивали! Самое страстное увлечение отрочества. Даже когда мы с братом были отосланы на учебу в Тюмень и жили «нахлебниками», отец положил нам специальные деньги на голубей – поддерживал в нас эту привязанность…
– Я думал, все коренные сибиряки – или старообрядцы или потомки беглых и ссыльнокаторжных, – сказал Антон.
– В общем-то правильно, – согласился Красин. – Потому сибиряки такие свободолюбивые. У нас даже губернаторами бывшие каторжники бывали. Слыхал о Соймонове Федоре Ивановиче? Любимец Петра I, а при Бироне драли его кнутом, рвали ноздри и на каторгу угнали. Но после помилования губернатором поставили. «Сибирь – золотое дно» и «Переписки о сибирском изобилии» – это его, Соймонова, сочинения. Читал?
– Да, находил их в острожных библиотеках.
– По праву коренного сибиряка могу поддержать Николая Гавриловича: каторга и ссылка действительно непрерывно давали и дают нашему краю постоянный прилив самого энергичного и часто самого развитого населения – не дураков посылали и посылают в Сибирь цари. – Инженер посмотрел на Антона. – А ты, значит, не пожелал остаться в моих родных краях?
– Извините, так уж получилось, – в тон ему ответил Антон. Но, сразу посерьезнев, рассказал о том, что мучило последние недели – о своем провале, который теперь не казался ему случайным.
– Может быть, ты и прав: какой-то гад забрался в наши ряды… Не по одному тебе мы это чувствуем… Я сообщу товарищам в Париж, – мрачно проговорил Красин. – А ты-то что собираешься теперь делать?
– Еще не знаю. Хотел искать связи. И вдруг нашел! – Он широко улыбнулся.
– Пойдешь ко мне на фирму? Что-нибудь подыскал бы в своей конторе для земляка, как там тебя, Гущин-Дебрин.
– Чащин, – поправил Антон. – Но какая фирма? И как вы вообще оказались здесь?
Три года назад Антон принял участие в освобождении Красина из Выборгской тюрьмы. Если бы тогда финские власти выдали Леонида Борисовича царским охранникам, его ожидала бы казнь или, по крайней мере, бессрочная каторга. Потом, в эмиграции, Путко один-единственный раз встретился с Леонидом Борисовичем: Антон жил в Париже, а Красин обосновался в Берлине. А теперь Леонид Борисович свободно разгуливает по Питеру!
– Как вы можете так рисковать?
– Нет, мальчик, я не нелегал. Я вернулся в Россию законно, с благосклонного разрешения министерства внутренних дел.
– Не может быть!
– За эти годы я преуспел – стал крупной шишкой во всемирно известной фирме. Ты, конечно, слышал о ней – «Сименс и Шуккерт». Теперь фирма пожелала сделать меня своим представителем – директором ее филиалов в России.
– Но почему же жандармы не сцапали вас?
– Видимо, руки коротки: у фирмы тесные деловые контакты-с самой императрицей Александрой Федоровной, а «Сименс и Шуккерт» настоятельно желают, чтобы именно я представлял их интересы в Российской империи. Они добились официального согласия на мое возвращение. Так что я здесь сейчас под собственными именем и фамилией.
– Опасно.
– По совести говоря, и я побаиваюсь. Пока что приехал один, как говорится, на рекогносцировку. Если и вправду не сцапают, тогда привезу и семью. Всего-то на несколько дней приехал.
– Понятно… Но вы-то сами с какой целью вернулись?
Красин помедлил:
– Все очень сложно, Антон.
– Что вы этим хотите сказать? – воскликнул Путко, страшась услышать невозможное.
