Арлина не помнила, как оказалась у него на руках, а потом и в карете. Только слышала где-то вдалеке взволнованные голоса Лавиндеров, а после стук копыт о твёрдую землю. Они возвращались в замок. Уезжали от суматошного веселья и любопытных взглядов деревенской детворы. Уносились со скоростью света из тёплых мест обратно в унылую каменную серость. И оба изнывали от непрекращающегося жара, не отступающего ни на дюйм. Так продолжалось некоторое время, пока девушка не открыла глаза.
Они всё ещё были в карете. Эйгон сидел, а Арлина лежала, поджав ноги и положив голову ему на колени. На сидении напротив была его белая трость, от которой к ладоням Тайернака шёл бледный, сродни лунному, свет, а рядом с тростью из стороны в сторону елозило по дорогому бархату серебряное защитное колечко, снятое с пальца девушки.
Его руки, уж более не крепкие и молодые, а костлявые и старческие, касались её груди и шеи, и от них веяло такой мягкой прохладой, что Арлина вмиг поняла: он вернул её к жизни.
Чуть приподнявшись на локте, девушка повернула голову и увидела его лицо – не молодое и красивое, хоть и разбитое в кровь и всё в пыли и грязи, а старческое, угрюмое, морщинистое и мокрое от пота. Эйгона мучал жар. Сердце билось тяжело и медленно, а глаза были закрыты. Ледяного холода, которым наполняла руки мага волшебная трость, хватало, чтобы потушить только один огонь, и Эйгон выбрал Арлину.
Осторожно, чтобы ненароком не совершить какой-либо ошибки, о которой потом придётся жалеть, Арлина убрала с себя руки мужа и села, уткнувшись носом в зашторенное оконце. Язычки пламени сразу дали о себе знать: поползли вверх, завоевывая дюйм за дюймом девичье тело, и начали жечь, сначала потихоньку и робко, а потом безжалостно и со всей силы. Арлина терпела. Она была уверена, что сможет вытерпеть. До замка оставалась ещё половина пути, и бледный свет с алмазного набалдашника на трости постепенно приводил Эйгона в чувство, замораживал кипящую лаву и заставлял сердце биться чаще.
Деревенька в Солнечной бухте, в которой каждые первые заморозки чтили традиции и устраивали праздник в честь бесхвостой птички, уже давно спала. Факела на улице были потушены, свечи в домах тоже. Несмотря на зрелищный поединок и несколько выпитых бочек пива, приготовленный Арлиной суп разморил всех: кого загнал на сундук, застеленный шкурой; кого – на деревянную скамью; кого – на кровать под тонкое, поеденное молью одеяло. Не спали только в доме старосты: сам старик сидел у огня и вылавливал из бороды последних, непонятно что забывших на морозе, комаров, а его жена стояла у окна и расчёсывала гребнем длинные, некогда пшеничного цвета волосы.
– Неловко как с лордом Тайернаком получилось, – вздохнул старик. – Неужели и правда тому виной разбитая губа? По мне так это проклятие на него так действует! Окончательно со света сживает! Уже и вкус чувствовать перестал. Скоро свет солнечный распознавать не будет.
– Да всё с молодым лордом хорошо, – отмахнулась женщина, тряхнула волосами и начала собирать в пучок на голове, чтобы затем запихнуть под чепчик.
Старик подозрительно прищурился.
– Ну-ка, ведьма, говори, что тебе известно.
– Эти потомственные маги, – цедила женщина, держа в зубах дешёвую шпильку, – по десять-двадцать лет штаны в академиях до дыр протирают, зрение за книгами портят, сутулятся и умными словами бросаются, а ни в себе, ни с женой разобраться не могут. Пришлось вмешаться.
Заколов волосы и убедившись, что они не рассыплются и не спутаются, женщина продолжила:
– Перца она и правда бухнула в похлёбку многовато, но съели же! И всем понравилось. Но посмотрела я на них и решила, что так дело не пойдёт. Вот и добавила ему в миску ещё щепоть. И угадала. Сам ведь знаешь, что бывает, коль ешь такое варево из одной миски да одной ложкой. Всю правду наружу скорпионский перец вытащит. Если нет между ними ничего, то не взойдёт и солнце, как они это поймут и разбегутся. А если есть, то будет им счастье.
– Что бывает, что бывает... – разворчался староста. – Изжога от твоей стряпни бывает, вот что! Тьфу!
– Иди спи! – обиженно рявкнула жена и задула свечу.
Несколько тёмных капель упало на стопку писем на столе. Вытирать их не стали – так и впитались в бумагу, от которой исходил лёгкий аромат розового масла. Вместо этого поставили наполовину пустой бокал на стол, взяли одно письмо – самое невзрачное, серое, лежавшее не в стопке, а с краю, – и поддели ножом криво прилепленную и с рваными краями коричневую печать, открывая послание.
