Андрей Платонов был потрясен засухой и голодом двадцатого — двадцать первого годов. Действительно, был убежден, что надо напоить сухие земли водой, а болотистые осушить, и одна из важнейших задач населения планеты будет решена — человечество получит вдоволь хлеба. В то время он отдал всего себя черновой, практической работе мелиоратора. Но чтобы «номера откалывать» — это не в его стиле.
Впрочем, Георгий Степанович недолго оставляет меня в недоумении. Оказывается, некоторые опыты по механизированному орошению Платонов проводил сам, лично в пойме реки Воронеж, никаких сметных ассигнований на это не предусматривалось, а затраты были необходимы. Вот тогда инициативная группа (подразумевайте — Жорж Малюченко) и предложила устроить платный бал-концерт со сбором в фонд отдела гидрофикации.
Огромная афиша возвещала, что три часа все участники бала будут находиться под водой. Билеты покупали нарасхват, сбор превысил ожидания.
Бал-концерт удался. Была отличная музыка и сольные номера певцов, мелодекламаторов, и выступления жонглеров, и танцы, танцы, упоительные танцы. Все так слаженно, безостановочно, в таком вихревом темпе, что публика не успевала опомниться.
И только уже под утро какой-то зануда чиновник вспомнил: а где же рекламированная вода? Раздались возмущенные голоса, упреки в обмане.
Платонов — он тоже присутствовал на балу до конца — смущенно потупился. А распорядитель (несомненно Жорж, и Георгий Степанович этого не отрицает) эффектным жестом (о, это был великолепно отработанный театральный жест!) простер руку вверх. Потолок был высокий, дамы и кавалеры задрали головы. Там, в самом зените, рядом с главной люстрой было подвешено ведро с водой. Грянул такой хохот, что ведро закачалось...
— А литературные вечера в клубе «Железное перо»! — воодушевленно рассказывает Георгий Степанович. — Воронов их посещал изредка, Платонов — постоянно. Вы-то сами хоть немного помните?
Увы, о клубе «Железное перо» я знаю только из вторых рук: от Володи Кораблинова, ныне известного писателя; Кости Михнюка, фотографа-художника; Бориса Бобылева, журналиста (теперь, конечно, всех их величают по отчеству) . Самой мне памятен не клуб Комсожура — Коммунистического союза журналистов, а это здание, даже точнее — витрины самой шикарной в дореволюционном Воронеже кондитерской мосье Жана. За зеркальными стеклами были выставлены роскошно изукрашенные торты, обольстительные пирожные и в каких-то необыкновенных фужерах — фирменный компот. Мой друг, Наталья Николаевна Жильцова, говорит, что однажды ей довелось отведать этого компота на новогодней елке у своей одноклассницы.
Вообще же мы, дочери несостоятельных родителей, продукцией француза Жана (утверждали, что он натуральный француз) только любовались по пути в свою Мариинскую гимназию. Трехкопеечные пирожки на завтрак, а иногда и пирожные мы покупали напротив Дворянской пожарной части в булочной Шмидта.
Так вот, после Октябрьской революции аристократическую кондитерскую (она уже именовалась кафе) закрыли, и два ее небольших зала оборудовали под клуб журналистов. Мосье Жану временно предоставили должность буфетчика.
Борис Андреевич Бобылев вспоминает, что мраморные столики и канделябры в комнатах были оставлены, а стены оклеили рогожей, и художники «левого» направления изобразили на них сценки с сатирическим уклоном и всякие абстрактные фигуры.
В клубе проводились литературно-художественные вечера, читались лекции, рефераты, устраивались диспуты.
Однажды всех поразил Платонов, прочитавший вместо стихов, которых от него ждали, доклад об электрификации. Как раз это событие произвело на меня очень сильное впечатление, хоть я и не была его свидетельницей.
На докладе был дядя Ваня. Пришел в дом бабушки — он теперь жил отдельно — таким возбужденным, каким мы его, пожалуй, никогда не видели. Должно быть, ему надо было немедленно излить свои впечатления, и ближе всех оказалась сестра.
Он сновал по комнате из угла в угол, захлебываясь, забрасывал Настю вопросами:
— Ты знаешь Андрея Платонова?
Настя отвечала спокойно, с легким недоумением:
— Встречала несколько раз. Он, кажется, работает на электростанции, я мимо хожу.
— Каким ты его себе представляешь?
— Ничего особенного. Среднего роста. Одет небрежно. Взгляд какой-то слишком сосредоточенный. И волосы длиннее, чем принято.
Дядя Ваня начал злиться:
— Истинно женская наблюдательность: одет не по моде, волосы не подстрижены. Впрочем, извини, Настя, кое-что существенное ты все же заметила — вдумчивый взгляд. А ты слышала споры вокруг него: «безумец или гений»?
— Где же я на улице услышу? Это небось в вашем железном клубе развели глубокую философию на мелком месте? Стихи он, что ли, печатает?
— И стихи, и статьи! Настя, Настя, какой он вдохновенный доклад сегодня сделал! Вот уж подлинно — не то фантастика на грани реальности, не то реальность на грани фантастики. Как он сразу схватил ленинскую идею электрификации и мысли Кржижановского! И все это по-своему.
— Ну, если по-своему, не поставил ли с ног на голову?
