«Петиция» решила исход дела. Была принята резолюция преподавательницу «не переизбирать». Я потом еще год училась у нее, сидела на этих уроках, не поднимая глаз, то краснея, то бледнея, боялась, что А. Г. стесняется меня. Вероятно, ей и впрямь было неловко, но она не выдала себя ничем. А девчонки бдительно следили, не завысит ли она мне когда-нибудь оценку. Нет, ни разу не завысила.
Правда, в силу таких исключительных обстоятельств я даже невзлюбила ее предмет — приходилось всегда быть начеку, не давать себе никакой поблажки.
Осенью 1918 года был издан декрет ВЦИК «Положение о единой трудовой школе» и одновременно опубликована Декларация о школе. Эти огромной важности документы начертали программу преобразования всего школьного дела.
«Положение» и декларация несли на себе явную печать теории «свободного воспитания». Были взяты рациональные зерна этой теории: взгляд на труд как на могучее средство нравственного становления личности — трудовая школа.
Но были приняты и ошибочные рекомендации: учить и учиться не столько в классе, сколько гуляя, коллекционируя, рисуя, фотографируя, лепя, склеивая из картона, наблюдая растения и животных и ухаживая за ними.
Учителю отводилась роль старшего брата разновозрастной семьи. Практически это часто вело к панибратству, к умалению авторитета педагога.
Прошел добрый десяток лет, пока многое было пересмотрено, исправлено и учебный процессе в школе стал настоящим учебным процессом, а не импровизацией, у одних подлинно вдохновенной, у других безнадежно бездарной.
Иван Карпович не был теоретиком педагогики, но пристально ею интересовался. Свои симпатии он делил между воззрениями Константина Николаевича Вентцеля и Марии Монтессори. Впрочем, у обоих деятелей он принимал далеко не все.
Утопическне мечты Вентцеля и его левацкое прожектерство Воронов, не жалея красок, вышучивал в личном общении с другом и остро критиковал на учительских совещаниях.
С первой в Италии женщиной доктором медицинских наук, профессором антропологии и гигиены и одновременно создателем нового направления в педагогике Марией Монтессори Иван Карпович был хорошо знаком заочно, по ее трудам. Находил в них много столь верного, что следовало бы взять и насаждать у нас, видел и уязвимое, и совсем неприемлемое.
На педагогическом факультете Воронежского университета Вороновым был прочитан курс лекций о Монтессори. В «Вестнике воспитания» опубликована его большая работа о талантливом итальянском педагоге.
Но я погрешила бы против истины, если бы стала утверждать, что, рассматривая русскую и зарубежную теории «свободного воспитания», Иван Карпович всегда безошибочно отделял зерно от плевел. Были и у него заблуждения. И очевидными они становились не сразу.
...Мы уже знаем, что в силу сложившихся обстоятельств только последний, третий семейный союз дяди Вани остался нерушимым до конца его дней. Только с двумя младшими детьми Андреем и Юрием отец всегда жил вместе. На них не кратковременно, а постоянно распространялось его влияние, их он сам сообща с женой — Надеждой Федоровной — воспитывал.
Дошкольное детство мальчиков — середина двадцатых годов. Уже позади голод, сглаживаются следы разрухи, но еще бедновато с продуктами, трудно с одеждой. И совсем плохо... с детской игрушкой. Нет ее в магазинах.
Это последнее дядю Ваню даже радует. Меньше буржуазных соблазнов! Он принципиальный противник игрушек.
Жажду деятельности дети должны удовлетворять, пользуясь материалами природы и орудиями труда. Песок, глина, маленькая лопата, доски, гвозди, молоток — вот вещи, которыми никогда не наскучит играть. Да к тому же они учат, образовывают, воспитывают, подготавливают к взрослой жизни.
Андрюша и Юра и впрямь с увлечением копали и строили. Но еще они и... мечтали. Мечтали об игрушечной лошадке.
Тщетно отец обещал им, что скоро они подрастут и поедут к дяде Васе в Рыкань или к дяде Капитону в Чертовицкое: там мальчишки ездят верхом в ночное, и они тоже непременно поедут, и он вместе с ними. А когда они совсем вырастут, может, станут красными конниками, как буденовцы. Или джигитами, как молодцы-кабардинцы.
Мальчики слушали с большим интересом. А меж собой продолжали шептаться о «настоящей игрушечной» лошадке, что видели в сквере у толстого, краснощекого бутуза. Как они завидовали счастливцу...
О, несознательные дети такого передового, высокосознательного отца!
Понятно, я была целиком на стороне дяди Вани. Надежда Федоровна держала мудрый нейтралитет.
Однажды я пришла к дяде за нужной мне книгой. Надежда Федоровна встретила меня у калитки (домик окружал небольшой сад) и повела на крыльцо, таинственно предупредив о молчании. Тихонько, стараясь не скрипнуть половицей, ввела в дом, тихонько приоткрыла дверь в детскую. Я заглянула в щель и остолбенела.
Посередине комнаты стоял жеребенок. Нет, кажется, теленок. Нет, какой-то невообразимый гибрид лошади и коровы. Шкура его была явно телячья, хвост и грива конские. Уши не лопушились мягко и округло по сторонам головы, а торчали вверх, остренькие, чуткие, настороженные.
