Вокруг этого чудовищно прекрасного животного прыгали, скакали, бесновались трое детей. Двое лет пяти-шести; третьему по паспорту — за пятьдесят. Впрочем, детям не полагается паспортов, а в своем восторженном упоении он выглядел самым младшим.
Не выдав своего присутствия, мы проскользнули обратно в сад, сели на лавочку под старым каштаном, и Надежда Федоровна рассказала мне, как все это случилось.
Иван Карпович получил зарплату. Они вдвоем шли купить ему ботинки. И вдруг среди будничных забот — сказка... Сидит на углу улицы прямо на асфальте морщинистый, как корень столетнего дуба, дед-лесовик, а меж колен у него — это рыжее чудо.
Иван Карпович мгновенно выхватил бумажник. Дед, увидев пачку денег, заломил несуразную цену. Он мог потребовать и втрое больше. Азартного покупателя уже нельзя было обуздать.
Торопливо отсчитав десятирублевки, он схватил кустарное сокровище под мышку и помчался домой. Надежда Федоровна догнала, задыхаясь от быстрой ходьбы и от смеха, коварно спросила:
«А как же принципы Монтессори?»
«Да ведь она почти настоящая», — схитрил Иван Карпович.
Надо же ему было как-то оправдать измену педагогическим новациям.
«А как же ботинки?»
«Э, починим еще раз старые!» — отмахнулся беспечно.
Мысленно вижу этот жест. Он весь в нем, мой дядя Ваня! Когда им что-либо неотразимо овладевало, все остальное было трын-трава.
— Иван Карпович считал немыслимым наказывать детей, — вспоминает Надежда Федоровна. — Был с ними очень терпелив, ровен. Даже голоса никогда не повышал.
— Да ну? — искренне удивляюсь я. — А ведь бабушка и Настя знали его как взрывчатую натуру. Будто бы мог вспылить из-за пустяка.
— Смотря что считать пустяком... — говорит Надежда Федоровна, задумывается на минуту и... начинает неудержимо смеяться.
Я рада, что она развеселилась. Спрашиваю:
— Что же там такое забавное?
— Ох, Оля, это, положим, из другой оперы... Прихожу раз в статуправление, и вдруг выскакивают из его кабинета два молодых сотрудника, красные, взъерошенные, будто их за вихры оттрепали. И прямо ко мне (меня там хорошо знали, я ведь брала на дом статистическую работу):
«Надежда Федоровна! Не позволяйте Ивану Карповичу кричать».
Стою, ушам своим не верю:
«Он? Кричал? Не может быть! Такой деликатный человек».
«Кричал, Надежда Федоровна!»
«И ногами топал!»
Не жалуются, а вроде даже за него испуганы.
Открываю дверь в кабинет. Иван Карпович, тоже весь пунцовый, буквально бегает из угла в угол в сильном гневе. Стою молча, жду. Посновал еще вперед-назад, говорит уже с горькой, усталой безнадежностью:
«Представляешь, цифры в сводке округлили. Объясняю им: «Статистика не художественная литература и не живопись. У слов есть синонимы, у красок — оттенки. А язык цифр должен быть точным. Абсолютно точным!» А они усмехаются, небось думают: «Одна десятая — такой пустяк...» Тут я вспылил: «Тупицы, кретины!»
«И ногами топал?»
«Что ты? Неужели топал? А впрочем... Фу, как неловко».
Надежда Федоровна совершенно уверена, что «довести» дядю Ваню могли только небрежные, безответственные работники.
— А почему же с бабушкой?
— Тут иное, — размышляет она. — Что-то вроде магнитного притяжения и отталкивания. Великая материнская любовь, любовь сына к матери и... несовместимость идейных устремлений, взглядов, характеров. Кажется, у них всю жизнь были сложные отношения.
«Да, действительно сложные», — думаю я.
Память подсказывает.
В годы моего детства, совпавшие с периодом трудной, мятежной жизни дяди Вани, бабушке после резких стычек с ним очень хотелось сгладить у нас, детей, впечатление от ссоры, не допустить, чтобы мы судили ее сына слишком строго.
И она принималась рассказывать: «Ведь он, Ваня, меня на руках носил. Не просто так говорю, для красного слова. Святая правда! Учительствовал за сорок верст от города, а каждую субботу в любую погоду, в дождь, в грязь, в мороз, идет домой повидаться. Получит жалованье, принесет с такой радостью: «Возьми! Одевай сестер, обувай братьев, давай всем образование». — «А как же ты?» — «Мне в деревне мало надо. И огород посажен». Подхватит меня на руки, носит по саду, как ребенка: «Милая моя, дорогая, золотая мамочка...»
Бабушка смотрит испытующе: «Не верите? Соседок спросите, они еще живые». И закончит, приуныв: «А после той беды он совсем другой стал».
Тюрьма, ссылка. Бабушка даже слова эти боится упоминать.
Мы верим бабушке. Но мы неспособны осознать, как жизнь может изломать человека. И недоумеваем: «Дядя Ваня хороший. Почему же он бывает такой плохой?»
Правда, то же самое мы могли помыслить и о бабушке. Но не смели. Дядя Ваня был всего лишь наш кумир. А бабушка — верховная власть, родоначальница!
Шло время. По-разному было у дяди Вани с матерью. В девятнадцатом, когда разошелся с Лией и она поселилась с детьми во флигельке, тут же во дворе, он перебрался из дома на квартиру. Но большущий, набитый книгами и рукописями шкаф оставил.
Придет, бывало, чмокнет на ходу мать в щеку (это он всегда делал, будем справедливы) и зароется в свои статистические архивы. Часами сидит, что-то выбирает, выписывает. Ни о чем не спросит, ничего о себе не скажет.
