Впервые он рассказывал мне об Англии, об исторических достопримечательностях Лондона.
Пытаюсь сейчас вообразить невообразимое: было бы дяде Ване сегодня сто пять лет и прочитала бы я ему статью английского писателя Джеймса Олдриджа о том, что сами британцы становятся все равнодушнее к своим традициям, что часовых королевского дворца пришлось поставить не перед воротами, а внутри ограды, так как развязные туристы, особенно американцы, не только осыпают их насмешками, но могут забросать и гнилыми фруктами. Такое случалось.
Прочитала бы я дяде Ване и статью Виктора Маевского, в которой рассказано, что не спасло мост через Темзу мифическое золото и серебро, из которого якобы он построен, а продан был правительством за реальные доллары и перевезен американцами из туманной Англии в знойный штат Аризону...
Это все — теперь. Тогда мне нечего было сказать, я слушала, слушала.
Очень много говорил дядя Ваня о Хайгетском кладбище. О скромной серой гранитной плите под сенью кряжистого дуба. Могила Маркса. Здесь много раз бывал Владимир Ильич и с делегатами партийных съездов, и с Надеждой Константиновной в годы эмиграции.
Два дня искал в Хайгете дядя Ваня могилу Джемса Томсона, которым особенно заинтересовался после письма Горького с вопросами об этом поэте. Искал, конечно, не в аристократических кварталах кладбища. Иван Карпович знал, что Томсон похоронен в том районе, который отведен для атеистов.
Но ни полицейские, ни сторожа ничего не знали об этом человеке. Удивленно спрашивали: «А чем он занимался? И на что он вам? Не хотите ли лучше взглянуть на надгробье Спенсера?» Леди и джентльмены тоже лишь пожимали плечами: никто не мог вспомнить Джемса Томсона, не знал его могилы.
Позднее дядя Ваня писал в своей статье: «Среди них жил и умер человек редкого дарования, великой искренности, большого страдания, поэт, подобно Данту прошедший адские круги отчаяния и указавший на этот — близкий нам ад... И этот человек и поэт бросил в толпу свой крик, свое остерегающее слово, а наивные люди заткнули поскорей свои нежные уши и испугались тревожного крика, а не мрачного ада своей собственной и окружающей жизни». На другой день Иван Карпович пришел на кладбище с знакомым англичанином.
«В нем, в Томсоне, — говорил его спутник, — мало специально английского — все общечеловеческое. Я бы сказал — от вашего Достоевского, что ли.
...Мы народ не поэтический, а деловые люди, и затем отчасти чудаки, то есть люди воистину свободных мыслей и поступков. Из их числа у нас выходят часто оригинальные ученые и самобытные поэты. Но мы не признаем их, игнорируем, пока их творчество не станет доходным предприятием».
«Все эти новые тогда для меня мысли, — писал Воронов в статье о Томсоне, — нашли потом немалое подтверждение.
В свое время лондонский корреспондент «Русского слова» рассказал, что Нобелевская премия, присужденная индийскому поэту Тагору, то есть британскому гражданину, произвела в Англии сильное замешательство. Консервативные газеты были даже немного скандализованы и пытались замолчать событие. «Таймс» в тот день о премии умолчала. Другие газеты были застигнуты врасплох, бросились к словарям, но даже в многотомной Британской энциклопедии нет ни слова о Тагоре.
Между тем у этого вдохновенного индуса есть стихи о том, как некоторый поэт закинул в море сеть и из темной бездны вытянул ее, полную предметов странного вида и странной красоты. Иные сияли, как улыбка; иные блестели, как слезы; иные рдели, как щеки невесты. Поэт положил эти странные предметы к ногам своей возлюбленной и стал перед ней в молчании. Та взглянула и сказала: «Какие странные предметы! К чему они?» В стыде поэт опустил голову и подумал: «Я не завоевал их в битве, я не купил их на рынке: не годятся они для подарка». И ночью он выбросил их за окно на улицу. А утром проходили странствующие люди, подобрали выброшенные драгоценности и унесли в далекие края.
Все это удивительно подходит к предмету нашего внимания — поэту Джемсу Томсону. У него есть много вещей, добытых из бездны души. И некоторые из них сияют, как улыбка, а иные блестят, как слезы, или темны, как бездна. И про них также было сказано — какие странные предметы, к чему они! А прохожие вроде меня подбирали и несли в далекие страны».
Прочитал мне дядя Ваня и свой перевод поэмы Томсона «Город страшной ночи», и стихи этого поэта о любви, о жизни, о смерти.
И свои стихи-размышления об Англии, и некоторые переводы с английского.
Свое стихотворение из цикла «Фарисеи» предварил кратким пересказом пьесы Бернарда Шоу «Майор Барбара», не оставляющей камня на камне от лицемерия общества Армии спасения.
...Еще познакомил меня в тот вечер дядя Ваня с великим мудрецом, ученым и поэтом древности Омаром Хайямом.
Сохранившаяся рукопись содержит разделы: «Шатерщик», «Мудрость и жизнь», «Маг», «Ад и Рай», «Бренность», «Живая природа», «В гончарне», «Вино жизни», «Завет», «Мудрое счастье». Всего — пятьдесят четверостиший.
Позволю себе процитировать:
1. Хайям — при жизни шил шатры науки он.
В геенну горя пал — был ею опален.
