А леди продолжала вести свою линию. В прачечной, в хлебопекарне, в столовой завязывала мгновенные знакомства, вкрадчиво договаривалась об откровенности и... получала ее сполна. Никто не сожалел о потерянном «рае».
Тогда леди пожелала встретиться со школьницей Катей Гонтарь: девочка всего три года назад приехала с отцом из Соединенных Штатов, с ней можно было говорить «по душам» без переводчика.
И вот, видимо, на достаточно сносном английском языке девочка заявила, что в Америке она не всегда ела досыта, а здесь ей хорошо. Здесь все учатся! И она поступит в университет.
Кто-то из коммунаров, тоже не забывший английского, перевел нам Катины слова. Леди пожимала плечами и бубнила, что в Советской России даже дети распропагандированы.
Будь леди и впрямь ясновидицей, как она себя мнила и рекламировала, она разглядела бы не в такой уж дальней дали Катю Гонтарь — студентку инфака, а затем Екатерину Васильевну — умного, вдумчивого педагога, работающего в родной школе.
Кстати, недавно в ответ на свое письмо я получила весточку от Екатерины Васильевны. Она обещает написать, кто из старшего поколения коммунаров поныне здравствует, ну и о себе, о своей жизни и работе тоже.
А пока возвращаюсь к тому, к тридцать первому году.
История коммуны гостям в общих чертах известна.
Леди Астор по любому поводу и без повода подчеркивала, что идея технической помощи России и ее воплощение принадлежали Нью-Йорку.
Табала с горячностью отвергал надоевший ярлык — американская коммуна. Тракторы были, да, «фордзоны». Но люди-то, люди: русские, украинцы, немцы, итальянцы, поляки, латыши, казахи, белорусы — целый интернационал. Двигали ими идеи коммунизма. Имя Ильича приняла коммуна и несет его как знамя.
Гости входят в двухэтажный жилой дом. И в каждой квартире они сразу встречаются с Лениным. В одной — это портрет на стене. В другой — бюст на этажерке с книгами. А то — рамочка на комоде, и в ней открытка, словно фотография отца. И окантованные репродукции из журналов: Ленин читает «Правду», Ленин на броневике, Ленин возле шалаша в Разливе.
Я думаю, в присутствии Шоу леди не посмела бы...
Но он немного отстал с председателем.
И вдруг в общем-то владеющая собой, хоть и несколько экстравагантная дама сорвалась с тормозов. Распахнув дверь в первую ближайшую комнату и увидев портрет Ильича, она перекрестилась и на наши недоуменные взгляды, смеясь, воскликнула:
— Молюсь вашему богу!
Коммунары оцепенели, пораженные.
Нет, такого кощунства мы не могли ей спустить. Тут я совершенно сознательно и твердо пишу «мы», потому что в ту минуту я не отделяла себя от стоявших рядом возмущенных, негодующих людей.
Моей первой мыслью было — пожаловаться Бернарду Шоу. Мы ведь знали, как сам Шоу относится к Ленину. Еще в 1924 году, после смерти Владимира Ильича, он сказал корреспонденту «Известий»: «Я не сомневаюсь, что настанет время, когда здесь, в Лондоне, будет воздвигнута статуя Ленина... Ленин — величайший государственный деятель Европы...»
И теперь, приехав в Москву, Шоу прежде всего посетил Мавзолей.
Он поймет. Он пристыдит зарвавшуюся аристократку, объяснит ей, что и чужие святыни надо чтить.
Нас, свидетелей глумливой выходки леди, было немного — человек шесть. От ошибочного поступка удержал меня мудрый старик — хозяин комнаты. Он рассудил, что нельзя портить настроение другу нашей страны. Ведь приехал-то Шоу «с этой буржуйкой вместе. Стал бы виноватить и себя за ее дурость и злость».
Тогда девчата-коммунарки, и я вместе с ними, решили отомстить леди Астор своими силами и средствами. План был сколь наивен, столь же и вдохновенен.
В клуб, куда направились гости, осмотрев квартиры коммунаров, мы срочно созвали десятка полтора самых голосистых парней и девушек. Разместились полукругом, не на сцене, а прямо в зале, в простенке между двух окон. Несколько человек сидели кто на подоконниках, кто на скамьях, а двое или трое (хорошо помню, и я) — на небольшом столике, неизвестно зачем тут оказавшемся.
В программу председателя, конечно, входило обратить внимание Шоу, Асторов и других на диаграммы, показывающие развитие хозяйства коммуны. Их много было развешано на стенах.
Наш самодеятельный концерт был сверх программы.
Но если взмывающие вверх красные, синие, зеленые линии диаграмм, если круги с разноцветными секторами давали пищу уму, — концерт взбудоражил чувства.
Ах, как мы пели! С каким самозабвенным воодушевлением! С какой яростной силой отрицания мира старого и влюбленностью в наш новый мир!
гудели парни.
подхватывали звонкие девичьи голоса. Слово «британских» мы выговаривали особенно четко, глядя в упор на леди.
Зажигательно спели «Наш паровоз» и «Мы — кузнецы».
Спели и шуточные нелепицы, которые в те времена искренне считали антирелигиозными:
