Дом наш старый, когда мы уезжали, купила доярка, тезка моя и бывшая ученица. Теперь слышу на улице разговор: «Валь! Вы еще к дому не привыкли, уступите его обратно Черемухиным». Валентина отвечает: «Что ж, пусть скажут, мы выедем...» Я обрадовалась, Василий Гаврилович не захотел. И вещи не велел брать, какие оставили, — медогонку, ларь.
В Мелитополе мы жили на две свои пенсии, деньги за проданный дом лежали на сберкнижке. Вот они и пригодились. Двадцать пятого июля купили мы полдома у столяра Болычева: он в Полтаву на завод уезжал. Другая половина дома — его сестры Марии Ивановны.
Да-да, это она и приметила, как к Василию Гавриловичу мужики за советом шли. И знаете, какие мудрые слова сказала: «Он не только в школе был учителем, он всех округ себя учил жить правильно». Это уже после его смерти у нас разговор был.
Учитель жизни. Для многих он таким и остался в сердце и в памяти.
Может, я одна только знаю, как сам он страдал от своих собственных неправильностей. Томился, что сыну ласки сердечной недодал. И о лишней горячности, и о том, что одним взмахом порушил нашу жизнь, а жертва оказалась напрасной. Бремя, которое хотел взвалить на себя, было не по силам ни ему, ни мне.
Дом наш новый на самом крутом взгорье Шишовки. Василий Гаврилович говорил — как кордон. Это высокая похвала. Опять мы с природой слились: река у ног, лес до самого горизонта. Люди вокруг близкие, со своими колхозными, житейскими заботами.
Постепенно любимые книги удалось купить: Бунина, Льва Толстого, Есенина. Много читали друг другу вслух. Сцены охоты из «Войны и мира» несчетное число раз...
Последние годы были просветленными.
Моя бабушка со стороны матери, Дарья Петровна Воронова, была домовладелица. На горбатой, поросшей травой, в то время окраинной улице Воронежа она имела каменный дом на высоком фундаменте, с полуподвальным этажом.
Во дворе стояли два принадлежавших ей же деревянных флигеля. Двор, как и улица, был с сильным уклоном, поэтому меньший флигелек, построенный на самой круче, был с одной стороны приподнят на столбах. Мальчишки называли его свайной хижиной индейцев, мы, девочки, — избушкой на курьих ножках, а бабушка — попросту курятником. Там и впрямь жили в подполье куры. Другой флигель был донизу обшит тесом и выкрашен в темно-вишневый цвет; его и дети и взрослые почтительно звали Красным домом.
К Красному дому примыкал расположенный на трех террасках и заканчивающийся обрывом очень маленький сад. Сейчас его, пожалуй, назвали бы коллекционным, потому что почти все главные деревья были там в одном экземпляре.
У самой калитки сада раскинул свой шатер единственный серебристый тополь. Он, правда, каждый год давал поросль от корней. Иногда за лето молодые побеги успевали вымахать выше нас и заполонить часть двора, в этих зарослях так интересно было играть. Но каждую осень дедушка беспощадно вырубал весь подрост.
Для моих родителей тополь был овеян романтикой. В любимых маминых книгах бережно хранилось несколько его засушенных листиков. Их тыльная, серебристая сторона была исписана стихами. Эти открытки мой будущий отец дарил своей невесте.
Редкостным деревом верхней терраски сада была слива-ренклод. Увешанная прозрачно-янтарными плодами, она в отсутствие людей подвергалась нападению каких-то пернатых лакомок. Это вызывало в воображении сказочные картины: казалось, сюда ночью прилетают жар-птицы. Для нас, детей, золотые сливы были запретны, как яблоки в раю. Из них бабушка, священнодействуя, варила варенье.
На средней терраске росло три дерева: береза, яблоня и маслина. Желтые крестики цветов маслины источали сладчайший, ни с чем не сравнимый аромат. Но плоды прихотливой южанки не вызревали.
Яблоня была стара, даже дряхла и совсем не плодоносила. Но бабушка не разрешала ее спилить. Она собственноручно снимала с веток паутинные гнезда вредителей, замазывала глиной трухлявое дупло и белила ствол. Прежний хозяин сада утверждал, что некогда это дерево давало по двадцать пудов яблок. И бабушка все ждала: вдруг, в благодарность за ее заботу, яблоня снова взыграет богатырской силой и одарит урожаем.
Береза была замечательна тем, что на ней рос древесный гриб — чага. В народе бытует поверье, что гриб этот излечивает страшную, неумолимую, не поддающуюся медицине болезнь — рак.
Бабушка говорила:
— Упаси господи от такой беды. Но если грянет, у нас есть избавительница... — И молитвенно поднимала взгляд к уродливому наросту, оскорблявшему красоту березы.
А мы, дети, с присущей нам неосознанной жестокостью обсуждали промеж себя, на ком было бы «меньше жалко» испытать действие чаги. И единодушно обрекали злому недугу самого безответного в доме человека — дедушку. Он, мол, уже совсем старый, ему и так скоро умирать.
Но дедушка раком не заболел, а, когда пришел его час, тихо, не обеспокоив никого, уснул.
Гриб-чага жил, рос и умер вместе с материнским деревом. Целебная его сила осталась непроверенной.
