И в мире человеческом, хотя все устремляется к порядку и спокойствию, к миру и безмятежности, хотя далеко миновали эпохи номадизма, переселения народов, — однако все еще бушуют волны, мятутся народы, в тревоге копошится человеческий муравейник, добиваясь порядка и спокойствия, двигаясь к ним упрямо и неустанно...
Человек, как и мир... движется, побуждаемый тысячью неустранимых причин, неразрешимых противоречий, неудовлетворенных нужд, подгоняемый внутренним беспокойством, тоской, несчастьем, которые он старается размыкать в движении...»
Дальше высказывается чрезвычайно важная мысль, ради которой, можно полагать, и написана вся статья: «Если всмотреться в этот человеческий динамизм, то весьма нетрудно различить его двоякий внутренний смысл и внешнюю двойственность — организующий динамизм, направленный к сосредоточению, к сплочению у центра, и динамизм дезорганизующий, центробежный».
О «динамизме центростремительном», ведущем к сплочению людей, к слиянию их усилий для борьбы с бедами, несчастьями и противоречиями жизни, автор не разрешает себе говорить полным голосом. Да и тема у него другая. Предмет его внимания — «динамизм центробежный», разрушительный. Сила, порождающая вечных странников, как те тучки небесные, как листок, оторвавшийся от ветки и гонимый жестокой бурей неведомо куда.
Автор видит Лермонтова во власти неумолимой центробежной силы.
«Подобно великолепной комете сверкнул он по небосклону родной литературы и, обогнув ее солнце — Пушкина, ушел в безбрежность по какой-то роковой параболе...
Лермонтов глубочайшим образом поражает воображение людей, только не демонизмом, как думают обычно, а динамизмом...
Ему хотелось только одного — воли; не столько свободы, сколько именно — воли».
В этом аспекте Иван Карпович рассматривает и полный встреч и расставаний жизненный путь Лермонтова, и его насыщенное поэзией движения творчество.
Автор указывает, что статья «Лермонтов» представляет самостоятельную по содержанию главу из подготовляемой к печати книги о Городе ночи. Дает справку: «Город ночи» — великое и мрачное создание мечты английского поэта Томсона, своего рода дантовский ад, место блужданий человеческих душ центробежного устремления, впавших в отчаяние».
Мы знаем, что поэмой Джемса Томсона интересовался Алексей Максимович Горький и писал об этом Воронову в Лондон, где тот в 1910 году был в научной командировке. Иван Карпович по первоисточникам изучил творчество Томсона и перевел поэму, озаглавив ее «Город страшной ночи». Но в то время, как стихи Воронова печатались в горьковских сборниках «Знание», перевод поэмы он почему-то издательству не предложил, рукопись так и осталась неопубликованной. Ныне она вместе с большой статьей о Томсоне хранится в Москве, в Центральном архиве литературы и искусства, в фонде Ивана Воронова.
Тема Города ночи занимала Ивана Карповича долгие годы.
В статье о Лермонтове он пишет, что утрата центра и блуждание есть окончательная характеристика обитателя Города ночи. И наконец: «Необходимо кое-что знать о самой центробежности — не в физическом, конечно, а в социально-психологическом смысле».
«Психологический» смысл здесь, разумеется, для отвлечения внимания цензуры. А термином «центробежность» Воронов обозначил злую социальную силу, возникающую в классовом обществе, разобщающую людей, отравляющую их души.
Он сам целое десятилетие испытывал на себе действие этой разрушительной силы, был скитальцем. Только установление Советской власти дало ему и оседлость, и утверждение себя как личности.
Если бы Иван Карпович жил сейчас, то, наблюдая характерные явления современного капиталистического общества, он имел бы возможность показать еще большее сгущение мрака в Городе ночи. И как одно из следствий этого — трагедию молодежи, взявшей себе странное имя — хиппи — и обрекшей себя на добровольное бродяжничество по дорогам всех континентов. Центробежный динамизм? Нет, вместо этого метафорического термина было бы, несомненно, найдено определение более точное и социально заостренное.
В «Вестнике воспитания» в 1914—1916 годах кроме статьи «Лермонтов» были опубликованы заметки Воронова об английской литературе и английском учителе, статья «Война и школа» и большая работа о Марии Монтессори, родоначальнице нового педагогического направления.
После революции, когда часть старых авторских кадров еще не определила своего отношения к новому строю, «Вестник воспитания» находит в сотрудничестве Ивана Карповича надежную опору. Воронова буквально забрасывают предложениями.
Его просят участвовать не только в журнале, но и в серии выходящих книг, и в энциклопедии «Народное образование». В один из сборников включается его статья о Монтессори. В книжке «Ребенок в его жизни и творчестве» напечатаны записки Ивана Карповича из «Дневника отца». (Наблюдения за развитием дочери Маруси дядя Ваня вел еще в 1902 году. И вот теперь оказалось, что этот личный дневник имеет общественное значение, интересен педагогам и родителям.)
