Папа удрученно молчит. Он знает: так все и было. Читал в газете. И ему чуть не до слез жаль образцовую школу — гордость земства. Но сейчас он обескуражен, почти испуган не только этим актом варварства. Для него немыслимой дикостью звучит оскорбительное слово «мужичье» в устах либерала, интеллигентного человека. Или, может, он ослышался?
Томилина с подчеркнутой вежливостью атакует дядя Ваня:
— А вы не обратили внимания, уважаемый коллега, в том же номере «Голоса труда» на другую заметку? В селе имярек «мужичье» организовалось в кооператив, решило построить школу повышенного типа и отчислило на нее тысячу рублей из общественных средств.
— Луч света в темном царстве, — не сдается Томилин.
— Да бросьте вы, Петр Петрович, классиков цитировать, — миролюбиво говорит папа. — Давайте разберемся в реальных фактах.
— Вот, вот, давайте!
И Петр Петрович произносит взволнованную речь о том, что крестьяне думают сейчас только о земле. Только земля, перешедшая к ним, их интересует. А школа ведь не ихняя — казенная, ему, Томилину, пишут письма учителя о бедственном положении школ. Вот, например, из Коротояка: «Прежде ребята приходили в класс с книжками и аспидными досками, а теперь со снопами соломы для топки печей».
— Значит, дают им солому родители, — отзывается мама, искренне обрадованная. — Это же отлично! Это и есть забота о школе!
— Да, Петр Петрович, тут ваш корреспондент явно не прав в оценке факта. Солому запишем не в пассив, а в актив, — потирает руки дядя Ваня. — Ну, что же еще?
— Еще? Пожалуйста!
Томилин рассказывает, что в одном селе заняли школьное здание под волостной комитет, а в другом — вот уж немыслимый стыд — под трактир.
Оба факта — в пассив, единодушно соглашаются собеседники.
— Продолжайте, Петр Петрович, все это очень важно, — просит дядя Ваня. Он серьезен и внимателен.
Томилин размышляет вслух:
— Чертовицкому повезло, Капитон Алексеевич с Еленой Карповной тут корнями вросли. У них и «садок у вишнэвый коло хаты», и хрущи, то бишь пчелы, над вишнями гудут. И детворы мала куча. А не опустились, не омужичились. Простите, друзья, но «мужик» — это ведь не какое-то ругательное слово, это понятие. В нем глубокий внутренний смысл — исторический и социальный. В нем, если хотите, воплотилась трагедия крестьянства. Простите, отвлекся... Еще раз повторю — Чертовицкому повезло. Здешние учителя не убегут из деревни. Они все тяготы вынесут вместе с народом и все ему отдадут: свои знания, свой опыт, свой талант.
— Ну, к чему вы это, Петр Петрович... Буквари у всех одинаковые, — смущенно протестуют мои родители.
— Слово предоставлено мне, и прошу без реплик, они меня сбивают, — пряча скользнувшую по лицу улыбку, строгим, инспекторским голосом пресекает возражения своих младших коллег Томилин. — Не о букварях речь. А волшебный фонарь оригинальной конструкции; а контурные карты, отпечатанные самими учениками на гектографе вашего изготовления; а коллекции насекомых, гербарии лекарственных трав! А улей с двумя стеклянными стенками, где тайное становится явным и можно наблюдать удивительную жизнь пчел! Не отпирайтесь, супруги Жучковы, — это ваших рук дело! Такие учителя не только учили детей грамоте, но и действительно несли просвещение в народ. А земство вас поддерживало!
На несколько мгновений все черты Томилина озаряет уже откровенная восторженная улыбка. Он счастлив.
И вдруг... возвращение к пугающей действительности.
— Но земства больше нет! Оно рушится. Как же будет теперь?
— Да так же все и будет, — без особой уверенности в голосе обещает папа.
— Ой, так ли? — сомневается Петр Петрович. — Может, здесь, у вас, да еще кое-где. А повсеместно...
И он продолжает свой рассказ. Школы не ремонтируются, учебники истрепаны, а других не присылают, их просто нет, в типографиях печатают то, что считают более нужным: газеты, политические брошюры, но не буквари. Часть учителей разбежалась под страхом голода, холода, необеспеченности и, как это ни странно, враждебного отношения населения.
— Кое-где, — говорит Томилин, — крестьянин рассуждает так: к чему нам казенные учителя? Вот сколько вернулось с войны своих, убогих: кто без руки, кто без ноги. За сохой они негожи, а глянь, какие шустрые, образованные, разбитные. Пускай учат в школах. И сами будут при деле, и нам не накладно.
Дядя Ваня достает незаметно из кармана тетрадочку и, положив ее на колени, что-то быстро строчит.
Заканчивает Петр Петрович горькой усмешкой:
— Что ж, если нынче солдат может командовать полком, почему бы ему не справиться и со школой?
— Ну, а если без иронии? — не спрашивает, а прямо-таки вопрошает всех дядя Ваня. — Как быть, что делать, чем помочь?
Эта беседа-раздумье в тесном, почти семейном кругу и многие, многие встречи с другими учителями, в других школах помогли Ивану Карповичу во всех подробностях увидеть положение школы тех, первых лет революции.
