Ма уютно сидела в креслах; колени ее были укрыты любимым мохнатым пледом, поверх которого лежал раскрытый толстый том.
— Ты голоден? Вот яблоки, конфеты. Свари себе кофе, если хочешь. Правда, ни молока, ни сливок нет, но ведь ты все равно пьешь черный. Послушай, как прелестно пишет: «…Сердце его живо и радостно дрогнуло и устремилось навстречу. Казалось, он сам готов был сделать шаги вперед, но… «Нет, — сказал он против воли, неприятным голосом, — по своему обыкновению я не понтирую в собрании. Особливо после такого скверного обода». Шеншин равнодушно удивился, в глазах его сверкнуло недоумение и тут же пропало. Он засмеялся, щелкнул пальцами и, поклонившись кивком, вежливо, но небрежно, отошел назад. Лермонтов едва не сделал шаг ему вслед, покраснел и сильно закусил губу, стиснул перчатку…» Какой тонкий и точный психологизм, Женя! Какая пластика, какое ровное благородство языка!
— А кто это? — Женька с такой силой грыз яблоко, что ему щипало глаза.
— Право, не знаю. Тут нет начала. И конца тоже. Но я люблю такие книги: они будят воображение, дают простор мысли. Да, а как твои успехи у Марины?
— Никак. Мы поссорились. — Женька подбросил вверх конфету и попытался поймать ее открытым ртом. Она больно ударила его по губе и упала на пол.
— Что ты делаешь, Женя! — поморщилась Ма. — Подними ее. И не вздумай съесть. Помиритесь. Вы часто ссоритесь и всегда миритесь.
Нет. На этот раз навсегда.
— Неужели так серьезно?
— Ужасно, — сказал Женька, ползая по полу в поисках конфеты.
— Но бери ее в рот. И не грызи ты так яблоко. Возьми нож. Ну и что будет дальше?
— Переживу, — сказал он спокойно и холодно, снова почувствовав, как щиплет глаза. И понял, что не переживет — такая холодная, яростная тоска разлилась в сердце…
Несколько дней Женька не мог прийти в себя. Из самоуверенного и находчивого молодого человека он превратился в растерянного мальчишку, который нашкодил по глупости и теперь не знает, что делать, как поправить положение, не нанеся ущерба своему самолюбию и гордости, без меры развитых в нем Ма и Вальтером.
Все, что было ясно и прекрасно до этой поры, вдруг обернулось другой и вовсе нежданной стороной — стало страшно, жестоко и грязно.
Но, помучившись, потерзавшись, Женька довольно скоро обрел прежнюю уверенность, нахальство и уважение к себе, утешившись тем, что уж если он так переживает из-за Маринки, если он не уступил Вальтеру, значит, он все-таки честный и хороший человек, ему можно верить, его нельзя не любить.
И не все еще потеряно. Не стреляться же, в самом-то деле. Просто он ошибся по молодости, приобретая жизненный опыт, и нужно только взять себя в руки, побольше работать, чтобы скорее рассчитаться с Вальтером, и настойчиво добиваться восстановления прежних добрых отношений с Маринкой. Она наверняка его любит. А если любит, то простит. Они поженятся, родят, Женька напишет книгу, и все будет хорошо. Еще лучше, чем прежде. Теперь он поумнел, многому научился, на него можно положиться, его можно уважать.
Не откладывая, Женька за традиционным завтраком с Ма выложил ей первую часть своего плана.
— Ма, как ты посмотришь, если мы с Маринкой поженимся?
— Салфетку сложи как следует. И не горбись. В трех, по крайней мере, ситуациях порядочный и воспитанный человек должен держаться прямо: в танце, в седле и под дулом пистолета… А уж за столом — во всяком случае. Что значит — поженимся? И почему с Мариной?
— Что это значит, тебе хорошо известно, Ма. А почему с Маринкой — извини, мне одному решать.
— Ты с ума сошел! Девица из кордебалета! В нашей-то семье! Не комкай салфетку… Ты соображаешь, Эжен? Да и что за необходимость? Проводи с ней время, если это тебе ТАК уж необходимо, она довольно миленькая для этого, я ничего не имею против. В лучших семьях всегда так было, в этом нет ничего дурного. Но только будь осторожен, ты понимаешь, о чем я говорю. Иначе тебе в самом деле придется жениться. Знаю я этих танцовщиц! Или у тебя уже действительно есть причина для такой мезальянсной партии?
Женька сначала был ошарашен, потом возмутился и взял ее тон:
— Да, мамам, вы можете гордиться мною. Как и положено молодому повесе, я соблазнил и обрюхатил юную дебютантку и через положенное время стану счастливым отцом. А она оставит сцену и будет давать нежно любимой свекрови домашние концерты!
— Эжен, как ты можешь! — Ма швырнула на стол салфетку, подняла пальцы к седым вискам и вышла из комнаты.
Прошло несколько месяцев. Женька безуспешно пытался поговорить с Маринкой, даже ездил к ней домой, но она его не впустила. Тогда он поехал к Вике и провел у нее ночь. После этого ему стало еще хуже, хотя Вика и была с ним очень ласкова, будто понимала, как ему плохо, и хотела по-своему помочь. Она вообще сильно изменилась в последнее время, стала спокойнее и проще, без «закидонов». И Женьке иногда становилось не по себе, когда он ловил ее странный, задумчивый взгляд…
