— От Ма я почти ничего не слышал. И вообще ее воспоминания требуют определенной корректировки, в них много фантазии, да я и внимания на них почти не обращал. Кое-что бабушка говорила, но я тогда совсем пацан был. Запомнил только, что там была какая-то необыкновенная брошь в виде летящей ласточки, украшенная брильянтами, золотые эфесы парадных шпаг, подсвечники, столовое серебро и еще что-то…
— А червонцы?
— Наверное, тоже. Бабушка мне подарила на будущее шестнадцатилетие одну монетку, но она не сохранилась, возможно, были и другие. Да, еще как-то Ма упоминала об очень красивой диадеме — прабабушка на каком-то торжество во дворце в ней была, ее тоже спрятали…
— Жека, Жека, не стыдно тебе? Да кровь ли у тебя в жилах? Да голубая ли она, как уверяет Мари? — Вальтер взволнованно взялся за бутылку и снова налил себе и Женьке. — Выпьем за успех нашего святого дела.
— Вольдемар Альбертович, — неуверенно спросил тогда Женька, поддаваясь его жесткому напору. — Допустим, эти сокровища существуют и я разыщу их, мне тогда действительно положено получить двадцать пять процентов их стоимости? Или существуют какие-то определенные условия? Ограничения?
— Что?! Какие двадцать пять процентов? Ты что — с Викой поссорился? Совсем перестал соображать!
— Но это ведь не мое…
— Народное, что ли? — с ледяной улыбкой спросил Вальтер. — Дурачок, это все принадлежит тебе по самому древнему и святому праву — по праву наследования. Все — до камешка в самом маленьком колечке. Двадцать пять процентов! Стыдно, гусар!
Женька не больно-то обольстился предложением Вальтера. Не шибко верил он в существование этого легендарного клада, о котором практически не было никаких сведений, кроме глухих намеков и предположений. Но и сразу отказаться от возможности рассчитаться с кредитором ему, давнему и почти безнадежному должнику, тоже было неудобно. Что он мог предложить навстречу? Просьбу подождать, и только. Кроме того, было в этом деле опять что-то нечестное и нечистое. Тайком искать, найти и присвоить то, что тебе не принадлежит, сбыть его потом по каким-то темным каналам — это ужасно, это почти воровство. Но тем не менее…
И вот в одно прекрасное утро за традиционным завтраком Женька очень тонко, как ему казалось, подвел Ма к разговору о якобы замурованном в степе кладе.
— Ма, а где у наших славных предков дом был в Воронеже, на какой улице? Не помнишь? Бабушка Настя ведь тебе рассказывала.
Мария Алексеевна подняла одну бровь и опустила другую. Она очень любила беседы о давно минувшем — они помогали ей мириться с настоящим, легче переносить воспоминания о неприятных событиях, пережитых в не столь отдаленном прошлом, и меньше думать о неумолимом будущем.
— В Воронеже? — задумалась, переложила салфетку. — В Воронеже… Нет, ты что-то путаешь, дорогой. Не греми ложкой — ты не в трактире. В Воронеже… В Петрограде был дом, это я хорошо знаю. Была дача в Ялте. Два дома в Москве, один из них на Тверской. Подмосковное где-то было. А в Воронеже?.. Нет, не помню. Ты что-то путаешь.
— Ну как же, Ма! Бабушка говорила…
— Не греми ложкой. И когда ты наконец оставить эту плебейскую привычку пить черный кофе? Правда, все равно — ни молока, ни сливок в доме нет. Бабушка говорила… Может, она кого-то из знакомых имела в виду? А, собственно, почему ты спрашиваешь?
— Да так, интересно. А про семнадцатый год она тебе что-нибудь рассказывала?
— Очень редко и неохотно. Она не любила вспоминать это время. И осуждать ее за это нельзя. Ведь тогда мы потеряли все, что веками добывали и преумножали паши предки, — славу, величие, положение в обществе… и многое другое.
— Неужели так ничего и не сохранили? — хитро улыбнулся Женька. — И не передавали из поколения в поколение?
— Эжен, — она называла его так, на французский манер, когда начинала сердиться и хотела напомнить, что, как достойная представительница древнего рода, рассчитывает на большее уважение и имеет право требовать его. — Эжен, ты до сих пор не научился правильно вести беседу. Если тебя что-то интересует, спрашивай прямо, и мне будет легко и интересно отвечать. Так о чем ты? Конечно, есть вещи, нетленные в веках: гордость за своих предков, например…
— Ну а что-нибудь более существенное?
— Ах вот ты о чем! Так, мелочи… Жалкие крохи на память о былом — символы, реликвии — ничего материального, кроме дуэльных пистолетов прадеда, с которыми он защищал свою честь у барьера. Что ты улыбаешься?
— А помнишь, Ма, ты как-то говорила, что бабушка Настя и ее тетка-княгиня прятали в семнадцатом году в каком то подпале фамильные ценности? Это разве не в Воронеже было?
Ма печально улыбнулась.
— Наконец то в тебе проснулся интерес к истории нашего рода. Но это скорее легенда, чем воспоминание. Что-то об этом я действительно слышала, но должного значения никогда не придавала, как, скажем, не придают значения семейному преданию о традиционном призраке в родовом замке. Да, да, в семнадцатом… Мы тогда решили трудное время в Швейцарии переждать…
— Ма, а почему «мы»? Тебя ведь тогда еще не было.
