Вернувшись в поселок, Энеро не сразу себя нашел. И мать, и друзья, все радовались, как будто он живым вернулся с войны. Он и сам хотел бы радоваться, что видит их снова. Да в общем-то он и радовался. Но в то же время не было ему покоя, как блохастой собаке, которая не знает, на какой бок прилечь. Весь день сидел в участке, иногда и ночевал там. Среди новых товарищей по работе, упакованный в форму, он не так остро чувствовал отчуждение от близких.
За те месяцы, что Энеро не было в поселке, Эусебио и Чернявый взяли привычку заходить к Делии пить мате. Когда он вернулся, тоже не перестали, хотя сам Энеро все время где-то пропадал. Однажды Делия сказала им.
Мой сын меняется.
Эусебио с Чернявым переглянулись.
Как это – меняется?
Спросил Чернявый.
Не знаю. Какой-то другой становится.
Сказала Делия, и глаза у нее были на мокром месте.
Чернявый похлопал ее по руке.
Ничего. Ваша стряпня, чистое бельишко – и станет как прежний.
Сказал он.
Делия улыбнулась.
Не знаю.
Сказала она.
Они тоже замечали, что он какой-то странный, но ей не сказали, чтобы не волновать еще сильнее. Энеро был такой, как обычно, и в то же время другой. Они не знали, как это объяснить. Был и не был. О своем пребывании в деревушке, даже названия которой они не запомнили, никогда не говорил. Сначала они подумали, что у него там осталась девушка и он по ней скучает.
Но Энеро обсмеял их.
Девушка!
Фыркнул он.
Вы что тут, дебилы, поголубели в мое отсутствие?
Постепенно они привыкли. Или просто позабыли прежнего Энеро, как со временем люди забывают голоса мертвых. Если бы кто-то спросил теперь, Чернявый сказал бы, что Энеро никогда не менялся.
Люси расчесывает Мариелу, завернутую в полотенце и сидящую на единственном стуле в комнате. По радио играет музыка, окна открыты, потому что давно уже стемнело и поднялся прохладный ветерок. Пока сестра причесывает ее, Мариела красит ногти на ногах. Стопа лежит на краешке стула, подбородок уперт в коленку, в одной руке малюсенькая кисточка, в другой флакончик.
Вдруг она поднимает голову и застывает с кисточкой на весу.
Что, больно сделала?
Спрашивает Люси.
Нет. Я вспомнила, что вчера мне снился Панда.
Кто?
Панда, друг Родольфо, у него еще родимое пятно на лице.
Люси не знает такого. Продолжает задумчиво водить расческой.
Да знаешь ты. Увидишь – сразу поймешь.
Говорит Мариела.
И что тебе приснилось?
Не помню. Говорю же, вот сейчас как вспышка случилась – и все. Что-то странное, огни какие-то, сирены.
А он был мертвый?
Не знаю.
Если мертвый, а ты про него вспомнила натощак, значит, жизнь ему продлила.
Говорит Люси.
Мариела завинчивает крышечку на лаке и встает.
Погоди, я же не закончила!
Ну и пусть так остается. Не люблю, когда мне волосы теребят.
Мариела срывает с себя полотенце и засовывает голову в шкаф, достает стринги, надевает. Ищет лифчик в тон. Люси тем временем сама расчесывается, глядя в окно.
Договорилась ты с этими лежебоками?
Спрашивает Мариела, намазывая ноги кремом.
С какими?
Спрашивает Люси.
С пляжа, с какими еще.
Да нет. Я даже не помню, про что мы говорили.
Тебе кто-нибудь из них понравился?
Люси пожимает плечами.
Мне никогда никто не нравится.
Говорит она.
Под навесом у Сесара соткалась ночь. Никто так и не смог подняться и уйти рыбачить. Вечер потихоньку умирал за вином, спорами о том, какой урок преподать типам, которые поймали ската, планами, все более и более жестокими. Сначала хотели просто напугать, потом побить, потом зарезать. Лилось вино, и будущее наказание крепчало, как языки вершителей справедливости. Двое самых зеленых подрались между собой, как будто не могли дождаться.
Сесар сходил в дом и вынес револьвер. Пальнул пару раз в воздух, и мальцы успокоились. С дымящимся револьвером в руках подошел к ним и влепил каждому по оплеухе.
Вы что удумали, засранцы!
Сказал он.
Потом сел на край стола, положил револьвер подле себя.
Хладнокровие!
Сказал он.
Сделал Агирре знак сесть рядом. Закинул руку ему на плечо, застыл так, закрыл глаза. И уже спокойнее повторил.
Хладнокровие.
Уверенным шагом они заходят в лес. В сырость, поднимающуюся вечером от реки. Кругом темно, но они, как кошки, лучше ориентируются в темноте. Знают всякую птицу по пению, всякое дерево по коре, всякое растение по размеру и жесткости листьев. Ходят по лесу, как по собственному дому. Знают куда ступать, чтобы не потревожить змей. Чтобы не ужалил скорпион. И лес знает их с младенчества. Ведь многих зачали и даже родили прямо там, среди ив, ольхи, колючих кустов эспинильо с желтыми цветами и деревьев лапачо, похожих на клубы розового огня. Колыбелями им служили камыш и рогоз. Они родились и выросли на острове. И крестила их река.
Агирре с Сесаром идут впереди. Все молчат. Под навесом уже все было сказано. Каждый знает, что должен делать. Лучше не говорить, чтобы не запутаться.
Агирре несет канистру с керосином. Никому не доверил. Криворукие, еще и бухие, облили всю тару, когда ухватились, и теперь в зависимости от того, как он двигает рукой, до него сильнее или слабее долетает керосиновый запах. Почти пришли. Еще бросок по лесу, и они доберутся до лагеря.