Но что это могло быть? Нечто слишком неизмеримое, ясно.
Но и слишком ужасное, наверное?
Или слишком прекрасное.
Когда Энеро окончил полицейское училище, его распределили на несколько месяцев в деревушку на самом севере провинции. За все это время, полгода примерно, он не виделся с семьей и друзьями, не возвращался в родной поселок и хорошо если с матерью пару раз поговорил по телефону.
В полицейском участке, если так можно было назвать комнатушку чуть побольше будки с удобствами на улице, служили только он и комиссар, мужик на несколько лет старше него, по фамилии Арройо. Амилькар Арройо. Он жил с девицей, которая годилась ему в дочери и в ту пору была беременна вторым. Однажды она принесла им обед в контейнере, и Энеро загляделся на нее, когда она уходила. Арройо заметил и с улыбкой промурлыкал, что ничего нет лучше тугой мерлушки, но вот эта, второй раз на сносях, уже не та.
Хотя это больше я виноват.
Сказал он.
Не надо было ее так быстро портить. Но ничего не поделаешь – люблю я без седла скакать!
Добавил он и расхохотался.
Энеро задумался – что нашла эта девушка в Арройо. Если не считать формы, он ничем не отличался от всех прочих голодранцев в деревушке.
Пока они ели разогретое жаркое, начальник, словно прочитав его мысли, сообщил ему, что тут пруд пруди малолеток, которые спят и видят, как бы замутить с настоящим мужиком вроде них двоих. Так что Энеро может выбирать себе любую – никто ему и слова не скажет.
Вот так здесь все устроено.
Сказал он.
Энеро ответил, что не собирается задерживаться надолго, поэтому и не хочет себя связывать.
Арройо снова расхохотался и подавился, зернышко риса попало не в то горло. Энеро помог ему, похлопал по спине и держал его руки на весу, пока комиссар не пришел в себя. Тот сразу же хряпнул вина и, красный, все еще придушенным голосом сказал.
Как захочешь – свалишь. В чем проблема-то? Здесь если и связывают, то все равно что паутинками. Подуло ветерком – и нету связи.
Энеро было там не душе, хотя работы почти не находилось, и они в основном ни хрена не делали. Арройо мутил делишки со всеми местными и поднимал неплохое бабло, закрывая глаза на скотокрадство и придорожные бордели, которые ночами выглядели как красная гирлянда, развешенная вдоль всего 14-го шоссе. Патрульной машины у них не было, так что передвигались верхом или на мотороллере, изъятом в ходе полицейской операции, о которой Арройо забыл упомянуть в отчете.
Энеро было там не по душе, но, с другой стороны, в свой поселок он даже на время вернуться не хотел. Его раздражало и собственное настоящее в этой захудалой деревушке, и собственное прошлое – как будто в нем уживались два разных человека, и похожи они становились только в минуты недовольства.
Арройо сразу же его полюбил, возможно потому, что Энеро никогда ему не перечил и делал все, что велели. Не то что остальные засранцы только после училища, которые раньше ему попадались. Наверное, по этой причине он и представил его сестре своей благоверной, как сам любил говорить, и сделал все, чтобы их свести. Думал, небось, что от такой свеженькой непочатой телочки, как его невестка, Энеро не захочет уезжать. Но через несколько месяцев ему предложили место в участке родного поселка (может, отец подергал за ниточки, но это так и осталось неизвестным), и Энеро засобирался. Тогда Арройо возбухал и велел забирать девчонку с собой, она-де его полюбила, и не оставлять же ее попорченную.
Энеро встал прямо перед Арройо, поднял руки, крепко сжал их в запястьях и резко развел.
Паутинки, Арройо.
Наконец, вспотев и запыхавшись, они выходят из леса.
Останавливаются перевести дух.
Там внутри даже слов, и тех не видно.
Говорит Чернявый.
Ха. Сказал самый разговорчивый.
Говорит Энеро.
Ну, по делу-то я никогда не молчу.
Говорит Чернявый.
Давайте приткнемся на чуток, выпьем.
Говорит Энеро.
И указывает на белую лампу у входа в продуктовый, разгоняющую мрак в десятке метров от них.
Они направляются туда. Старик сидит один за столиком, как посетитель; перед ним пачка сигарет и бутылка пива, вставленная в пенопластовый термос. Флуоресцентная лампа свисает с одного из столбов навеса. Электрическое потрескивание и звуки шлепающихся о нее насекомых – больше ничто не нарушает тишину, пока пришедшие не здороваются.
Вечер добрый.
Отвечает старик, не двигаясь с места.
Выпить-то можно у вас?
Спрашивает Чернявый.
Старик кивает.
Отчего же нельзя?
Говорит он.
Они втроем садятся за другой стол.
Литр пива.
Говорит Чернявый.
Старик поворачивает голову и делает знак Тило.
Иди-ка, малец, достань из холодильника. Заведение угощает.
Говорит он.
Тило смотрит на Энеро и Чернявого, те ему кивают.
Тило заходит в лавку, возвращается с бутылкой и тремя стаканами. Ставит на стол, на жирных стенках остаются отпечатки его пальцев.
А с чего угощает? Праздник, что ли, какой?
Спрашивает Энеро.
Старик по-прежнему на них не смотрит.
Первая всегда в подарок.
Говорит он.
Ну, спасибо тогда.
Говорит Чернявый.
Старик поднимает руку, как бы говоря: хватит уже.