Это было ребячье «сейчас», которое может тянуться и час, и два, и три, пока кто-то из старших не пойдет с палкой и не загонит парнишку домой. Вот так же, бывало, мать не могла докричаться Ванюшку, оторвать от игры и загнать в избу, и приходилось брать березовый прут; сейчас же он точно не слышал игру, а если и слышал, то она никак не касалась души, – там , продуваемая насквозь, светилась пустота.
Старуха еще постояла, вытягивая время для раздумья, затем, что-то по-бурятски проворчав себе под нос, вздохнула, простилась с давно уже погашенным днем, загадала новый подобрее и, перебросив руку через жердевый заплот, нащупала вертушку — калитка отворилась. Ванюшка прошмыгнул в ограду вперед старухи, но потом, будто вспомнив неотложное дело, заполошно кинулся назад, чуть не уронил бабушку с ног, далеко в сторону отвалив легонькую калитку. Остановился раздумчиво посреди улицы и побрел на берег озера, где по теплу, случалось, переживал под тихий переплеск вечерней ряби свои ранние обиды.
А Сёмкин, все так же покачиваясь возле краснобаевского палисадника, вдруг негаданно для привычного хрипа, звонко и молодцевато вывел:
Голос, скорбно прозвенев, сорвался в сухой сип, потом в надсадный кашель, раздирающий грудь, коя на своем веку и в зимних окопах стыла, и мокла в ледяной зоревой воде, и пыль глотала печную. На пьяные глаза угодила лямзинская «легковушка», и Сёмкин, набычившись, пошел на нее и, пнув дверцу, сверзился наземь. Но тут, слава Богу, выбежала простоволосая Варуша, ухватила мужика подмышки и, сквозб слезы коря его, обмягшего на бабьих руках, поволокла к дому.
5
Небо и месяц заволокло тучами, но из серебристых прогалов навеивалось бледное, неведомое сияние, мутновато и призрачно расцвечивая землю. От заплотов легли поперек мертвенно-бледной улицы тревожные, налитые густой темью, долгие тени. В избе Краснобаевых, завели патефон, и Лидия Русланова с деревенской заокольной печалью, величаво голосила:
Ванюшка, вернувшись с озера, тихо приотворил калитку и тут же испуганно отпрянул, прижался к привратной верее, охлеснутый забористым лаем. Никола Сёмкин, которого Варуша не смогла угомонить и уложить спать, вырвался из дома, снова пробился в краснобаевскую ограду, где нос к носу и столкнулся с Хитрым Митрием. Высрамил того, и мужики рыча сцепились, но пока еще не мутузили друг друга, хотя Митрий, приземистый, дородный, прижимал сухостойного соседа к поленице дров тугим брюхом, распирающим до треска белую сорочку.
— Я воевал, падлюга, ранения имею, а пошто мне жизни-то никакой не даете?! — рыдал Сёмкин, срывался, подвизгивал и, удушено изгибаясь, рвал на себе ворот рубахи. — Ты, кулацкая морда, от жиру лопашься, а я как был голь перекатная, так голь и остался! Да?.. Вот тебе, накоси-выкуси! — он с лихим вывертом сунул Хитрому Митрию под нос остервенелый кукиш.
— Я-а-а… кулацкая морда?! — со злобным изумлением переспросил Хитрый Митрий, отмахнув от лица сёмкинский кукиш и пуще побагровев одуловатым лицом. — Да я тебя придушу как собаку за такие слова. У меня тятя партизанил, кровь за тебя, гада, проливал.
— А-а-а, — так отмашисто секанул рукой Сёмкин, что по-тараканьи встопорщились линялые усы, — знаем мы ваших партизанов, по заимкам прятались. Кровь они кулями проливали…
— Да тебя!.. тебя!.. гнида!.. — Митрий стал задыхаться, — тебя, падла, за это, знаешь!.. тебя задушить мало, — он потянулся бурыми, набрякшими кровью, короткопалыми лапами, будто и в самом деле хотел придушить Сёмкина, но тот сразу же отступил на шаг.
— Я, я, я!.. я воевал! — Сёмкин заколотил себя в грудь. — А ты тут пузо растил, жир копил.
— Я в десять лет наравне с мужиками робил, козлина! — не слушая выкрикивал свое Хитрый Митрий. — У меня одних грамот полон комод. А ты всю жизнь лодыря гонял да водку пил. Лень было упираться — в рыбинспекторы подался. Хорошо вон Исай Самуилыч, расчухал, раскусил тебя, гада, и подсказал начальству, чтоб гнали в шею.
— Э-эх, мало я вам сетешек изрезал, — болезно морщась, как от сосущей змеистой язвы, сокрушался Сёмкин, будто даже разом протрезвевший, потому что шалая косина в глазах выправилась, и соколиный взор теперь леденисто целился в соседа. — Стрелять вас надо было из поганого ружья. А вашего Мудреца в перву голову… А сколько я на своем веку переробил, дак тебе, ш-шенок, и не снилось. У тебя бы пупок развязался. Я однех печей уже добрую сотню вам сложил. А ты мне еще будешь… Всё под себя гребешь, ворюга. Весь колхоз растащили по дворам. Но я найду на вас управу.
— Я тебе, сёмкинская морда, зубы-то еще не все повыхлестал?! Могу еще пересчитать. Слова по-путнему сказать не можешь…псиса, — Хитрый Митрий передразнил Сёмкина, который и в самом деле лишился в драке двух передних резцов и говорил теперь с присвистом — не птица, а псиса. — Мало я тебе лонясь по сусалам дал?..
