Ванюшка, польщенный, не обиженный понуканьем, распираемый гордостью, что он сейчас верховод, и даже Маркен-задира к нему с почтеньицем, начинал сказывать: дескать, летает такая большу-ущая-пребольшущая птица с человечьим лицом — краси-ивая-прекрасивая, красивше всех, которые по лесу свиристят; подлетит она к избе летом, когда двери в сени и в избу от духоты настежь, станет вдруг махонькой божией птахой, скользнет в избу, сядет на божницу, поклюет крашенные пасхальные яички, потом добрым ребятишкам гостинцы оставит, а злых заклюет долгим клювом, — может и до смерти заклевать. От пересказа к пересказу похождения птицы становились все невероятнее, а гостинцы все щедрее, а наказанья замысловатее. Птицу пытались мужики поймать сетью, броднем-неводом, волосяной петлей, какую ставили прямо на божницу, то пытались отравить, то подстрелить и даже науськивали на нее самого умного в деревне, злого как собака, здоровенного кота, но ничего поделать с птицей не могли. Так она летала в избу, одних клевала во сне, другим совала под подушку самые желанные подарки.
После этого Ванюшка начинал пересказывать страшные истории про «синих людей», уносящих ночью ребят, про красавицу-волхвитку — сманивающую маленьких на кладбище.
— И тихохонько так скрипнув, открылась дверь,— как по-писаному заводил Ванюшка,— и зашел синий-пресиний человек. Стал на цыпочках подкрадываться к ребячьей койке, а сам синий-пресиний!.. аж черный, изо рта один клык торчит, как у ведьмы, а руки мохнатые, будто лапы. Подошел так исподтишка… а сам синий-пресиний!.. и говорит одному: «Вот тебе, говорит, конфеты, пряники, ешь не бойся…» — а сам синий-пресиний… и достает из кулька гостинцы. А пацаненок со сна ничо не поймет, хоп и снямкал конфету. Ему впотьмах не видно, кто дает, а голос вроде отцовский. Тут человек… синий-пресиний… говорит: «А-а-а, любишь слатенькое, съел мою конфетку, ну, тогда за эту конфетку…»
В этом месте, как обычно было условлено с Ванюшкой, Маркен ревел лихоматом в ночной темноте:
— Отдай свое сердце! — и хватал за грудки того же Пашку Сёмкина, который дико вскрикивал, подлетал на сене, и наверно, долго потом билось парнишье сердчишко, точно загнанная в силки степная, вольная пичужка, так же долго не просыхал теплый пот и подрагивали руки. А все смеялись над ним, хотя испугались не меньше, потом и сам Пашка начинал смеяться над своим страхом, а уж распускались диковинными цветами под ясно-голубым месяцем, завивались среди звезд новые Ванюшкины байки. Но однажды отец прогнал всех из сенника вилами:
— Курите, поди, архаровцы, на сене!
— Не курим мы, папка, — растерянно защищался Ванюшка. — Мы тут всякие истории рассказываем. Мы еще маленько побудем, ладно?
— Слазьте счас же, кому говорю! — приказывал отец и для пущей острастки пытался кого-нибудь — целя в Маркена, самого вольного из ребятни, — оттянуть чернем вил по хребтине. — Ну-ка, шурш отсель, варначье проклятое! И чтоб духу вашего тут не было. Сено мне хотите спалить?.. А ты, балабол, еще наведешь сюда эту шоблу, так первый у меня получишь. Ишь привадились. Иди к Маркену. У шлыковских тоже есть сенник, и сена поболе нашего. Да Маркен, парень хитрый, шибко-то к себе не позовет, это наш, недоделка, привык всех собирать. Давайте, давайте, по-быстрому выметайтесь у меня, а то не пожалею вилы.
Если Ванюшка с грехом пополам все же переносил отцовскую ругань с глазу на глаз и даже обиды не копил, то сейчас ему было до слез обидно слышать, как отец поносит его, которого все только что слушали, зажав дыханье; так страдало сейчас Ванюшкино самолюбие и так неловко было перед ребятами, обегающими грозного отца, что хотелось кинуться на него с кулаками. С того дня полуночные сказы перекочевали на лавочки, потому что, и в самом деле, больше никто не пускал ребятишек в сенник, но зато слушатели собирались со всей улицы.
