— Чего без дела слоняешься, Тарзан? Привык лодыря гонять. Ну-ка, давай помогай, — Алексей всучил брату помойное ведро и велел подтаскивать до коптилки листвяничное корье, заметенное отцом в кучу возле поленницы дров. — К работе пора приучаться, а то так дурачком и вырастешь. Будешь по деревне ходить, коровьи щевяки пинать. Нет, надо, парень, заняться твоим воспитанием. А вырастешь, устрою тебя слесарем в гараж. Там из тебя мигом человека сделают.
— Вкуснятина-то какая!.. — сладко зажмурилась молодуха, разламывая и пробуя копченого окуня. —Надо побольше накоптить, в город возьмем, — она доедала окуня, оттопырив мизинчик, кидая кости в кучу корья, натасканного Ванюшкой. — Объеденье!..Всё, теперь буду прогонять тебя на рыбалку.
— Тестюшке моему, Исаю Самуилычу, подскажи, пусть почаще наезжает, — присоветовал отец. — Нарыбалим, накоптим. Машина у его под рукой. А с машиной мы этого окуня вагон и маленьку тележку добудем. Можно продавать… Это нам, безлошадным, беда: пёхом далеко не утопаш, на своем горбу много не уташиш. А бродничок у меня завсегда настропаленный.
— А меня на рыбалку возьмите, а?.. — молодуха, как ребенок, надула пухленькие губки и, поджидая, утупила обиженные глаза. — Возьми-ите, а?.. Я бу.ду тихо-тихо сидеть, честное слово.
— Девок на рыбалку не берут, — полюбовавшись на свою кралю, отозвался Алексей и стал укладывать на железную сетку вторую партию свежеприсоленных окуней, чтобы сунуть их в жаркий дым коптилки.
— Почему?
— Ранешняя примета : баба в рыбачье лодке – фарта не жди. А потом, прижмет мужика посреди озера, куда до ветра бежать?! При бабе неловко…
— Я врач, а врачей не стесняются. А через чур стеснительный может искупаться, отплыть подальше, и все дела…
— У меня два приятели в городе жениться надумали… Ну, познакомились на пляже с девушками… — Алексей, еще не досказав, уже начал давиться смехом. — Понравились им девушки, скромные такие, бравые. И те на них позарились… Наняли парни лодку. Катают девушек. Один на гитаре бреньчит, песенки поет: «Я на пляжу лежу…» Другой заливается соловьем, в любви признается. От любви либо от какой другой заразы живот у него закрутило. Ну, прижало, хоть ревом реви. Уж не до любви… Что делать?.. Вот он брюки, рубаху скинул: дескать, чего-то распарился, надо искупаться. Нырнул, потом возле лодки плавает селезнем, перед девушками похваляется. А у тех вдруг шары на лоб… Который на гитаре играл, глянул: мамочки родные!.. вокруг дружка-то свежие шевяки всплыли… Ну, девки губочки поджали: дескать, везите нас на берег, – хватит, накатались, женихи…
— Фу! – поморщилась Марина. – Какую гадость рассказываешь… Кстати, не ты ли был тем женихом, у которого живот закрутило?
— Нет, у меня если живот болит, я с девушками на лодочках не плаваю…
— Ничего, Исаевна, мошка спадет, скатам на рабылку, — посулил отец, и взгляд его вольно-невольно, с многоопытным, лукавым прижмуром прилип к молодухиным литым бокам, а потом, игриво взблеснув, взнялся выше. — Лодку проварим и махнем под Черемошник, окунишек на уду подергам. А если чо, дак я старый, можно не стесняться. Отвернусь в сторону.
— Вотушки, понял! – Марина показала жениху язык и, сладко прищурившись, поиграла им, потом наотмашь шлепнула Алексея по широкой спине. – Ура-а! – и уж совсем по-девчоночьи, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, тряся грудью, поскакала по ограде, набегу щелкнула Ванюшку в лоб, отчего он, не зная, злиться ему или радоваться, долго расчесывал лоб, а из темного проема летней кухни насмешливо следила за молодухой свекровь и качала головой: мол, сдиковалась девка
4
Под вечер протопили баню красным смолявым листвяком, как на Ивана Цветного застелив прогнившие половицы свежескошенной травой, перемешанной с ромашкой. По первому жару парились отец с Алексеем, прихватив заодно и Ванюшку. Мужики напялили ветхие малахаи, одели верхонки и лишь вошли в охотку, нещадно охлестывая себя березовыми вениками, охая, пристанывая, обморочно закатывая глаза, как парнишка, шоркаясь вехоткой возле полка, вдруг закачался и мягко осел на пол. Перепуганный Алексей окатил его студеной водой и, приоткрыв дверь, скричал мать; когда та прибежала, выпихнул ей брата, одетого на скорую руку. Мать, как и бывало частенько, подхватила его, почти беспамятного, и — откуда силы взялись?.. — уволокла в избу, где отхаживала, брызгая в лицо водой, набрав ее в рот, и отпаивая подсахаренным чаем.
После того, как вымылась молодуха, потом мать с Танькой, сели вечерять в летней кухне. С устатку да с баньки выпили холодненькой бражки, достав пузатую четверть из амбара.
— Как Суворов солдатушек учил?.. После баньки хошь кальсоны продай, да выпей, — посмеивался отец, разливая и пробуя брагу. — У-ух, паря, до чего кисла! — он знобко передернулся плечьми. — Аж глаза наружу выворачиват. Мать, сахарку сыпани, а то кисловата вышла — скулы ломит… А набродилась уже. Коли ведро поднести, да за чуб потрясти, да оземь ударить, да поленом прибавить, дак и с лавки не встанешь. Было бы времечко, можно и на самогон перегнать.
