Эта речка льдом застревает в глотке,это небо ставит приманкой дым,этот ветер гуляет в таких околоткахчто и днем не стоит встречаться с ним,не ходи ни к Врубелю, ни к авгуру,не лови заооконный пристальный свет —это фон подыскивает фигуру,чтобы ею замкнуть сюжет.<p>«Пространство замерзло насмерть, часы пропустили ход…»</p>
Ю. М.
Пространство замерзло насмерть, часы пропустили ход,едет профессор Фасмер через двадцатый годпо пересохшим рекам, крошащимся облакам,поезд с библиотекой – в качестве рюкзака.Насмешливо, двухголово, от степей до Уральских горпроисхожденье слова глядит на него в упор.Время ходит опасно, не шевеля травой,словно профессор Фасмер через сороковой,в небе и в море тесно, огонь затворил пути,беззащитные тексты некуда увезти.Память, непрочный панцирь, сохраняет весь обороттам, где не сыщут рейхсканцлер, обыватель и артналет.Ударенья считая, слоями глин и руинпривычно слова глотает полабский город Берлин.Пригороды, полустанки ворочаются впотьмах,что там в сухом остатке и в четырех томах?Родственник бабочки – перепел, недвижно-стремительная река,многослойный пепел носителей языка,ветер над польским лесом, белые островаи конечно, профессор, слова.<p>«Человек, который завез на Питкэрн змею…»</p>Человек, который завез на Питкэрн змею,вряд ли думал с нею тогда завести семью,да и времени жалко – такая провинциалка,постоянно вставляет шипящие в «I love you.»А потом навалились матросы с «Баунти» истало ясно, что кроме лошади и змеи,никаких человекообразных в округе нету,хоть меняй планету, хоть эту перекрои,в общем, вышло так, что для джентльмена змея —есть особа деревенская, но своя,а морская змея – так и вовсе в русле традиций,детям есть, чем гордиться – и зубы, и чешуя.Так что если вам в путешествии на закатпопадется остров, что твой рекламный плакат,то, что плавает вокруг, говорит по-английски,тот, кто лезет на борт – это не канат —не скупитесь, прошу, на табак, газеты и виски —а иначе проглотит… хоть благовоспитан, стар – и женат.<p>«На старой набережной, где глиняная вода…»</p>
