Когда я начала что-то замечать? На самом деле намного раньше, чем смогла себе в этом признаться. И в тот момент, когда я купила дом и мы переехали в Чёпинге, я уже все знала.
Фабиану было пять, мне хотелось создать ему самые лучшие условия. Более подходящего места для ребенка я не могла представить. Чёпинге, где все здороваются друг с другом, где можно объехать на велосипеде весь район, не пересекая ни одного перекрестка, где у школ отличный рейтинг и везде, даже в самом дальнем закоулке, идеальные чистота и порядок. Ни дать ни взять Бюллербю.
Маклер уверял, что о таком доме можно только мечтать. Конечно, для двоих он был немного великоват, но мы с Фабианом тогда не думали, что проживем здесь десять лет в одиночестве.
Когда Бенгт упал с лестницы и сломал шею, часть Фабиана как будто тоже умерла. Он замолчал и закрылся у себя на несколько дней. Не плакал, но отказывался разговаривать. А когда я предложила ему помощь психолога, он так сильно ударил кулаком о дверной косяк, что в кровь разбил костяшки пальцев.
Потом стало чуть лучше, но в норму он не пришел. Фабиан почти не улыбался. Сидел у компьютера или с книжкой и на все обращения отвечал только «да» или «нет».
Самое страшное — когда ты видишь, как твоему ребенку плохо.
И только тем летом, когда приехали Микки и Бьянка, ситуация начала меняться.
Как-то в пятницу в сентябре я поехала на машине в Лунд за вином и случайно слишком сильно нажала на газ. Музыка в салоне играла на полную мощность, и черный «вольво» я заметила только после того, как он, совершив крутой обгон, затормозил прямо передо мной. Вот придурок. Я уже собралась ему посигналить, но тут на «вольво» загорелся синий маячок. На обочине было место для остановки. До того как полицейский подошел, я успела найти в сумке жвачку и опустить боковое стекло.
— Вы ехали с превышением скорости. Куда-то спешите? — Полицейский сунул голову в салон — и уперся в мое декольте.
Конечно, я могла бы возмутиться, но вместо этого решила подыграть и сказала:
— Извините, констебль.
— Петер, — ответил он.
— Простите?
— Меня зовут Петер. Вам не нужно называть меня «констебль». Будьте добры, ваши права.
Я поставила сумку на колени, слишком сильно наклонилась вперед и очень долго искала кошелек.
— Жаклин Эва Селандер, — прочел он и посмотрел так, как на меня обычно смотрят все мужчины.
— Просто Жаклин, — сказала я.
— Впереди школа, просто Жаклин. Поэтому тут надо ездить помедленнее.
Я притворилась маленькой и взмахнула ресницами:
— Простите… Петер.
Он сделал шаг назад. А в полицейской форме что-то есть. К тому же этот Петер, судя по всему, не вылезает из тренажерного зала.
— Вообще-то, обычно я не лихачу.
Так говорила героиня одного фильма. От сердитого настроя Петера не осталось и следа. Возвращая мне права, он просто сиял.
Реальный мачо. Из-под рубашки выпирали мускулы, обвитые жилами.
— Похоже, я обязан взять у вас номер телефона.
Очередное подтверждение, что я еще ничего. Иногда это нужно. Ровно сутки Петер присылал текстовые сообщения и мемы. На вторые сутки мы переспали.
Когда я выхожу из кухни Бьянки и Микки, мне кажется, что температура упала на несколько градусов. Оке на диване читает новости на канале «ТВ-текст», Гун-Бритт увела детей наверх. В тишине скрыты капканы. Я надеваю кофту и подхожу к сидящему в кресле Фабиану:
— Вставай, пойдем домой.
Он на меня даже не смотрит. Мне хочется взять его и встряхнуть, погладить, обнять. Как это делают мамы. Но вместо этого я просто говорю:
— Идем!
Полицейский в дверном проеме внимательно смотрит на нас. Оке тоже.
— Вы ее не арестуете? — спрашивает Гун-Бритт. Она стоит на лестнице и так крепко сжимает перила, что они вибрируют. — Она алкоголичка, — выпаливает Гун-Бритт.
Она никогда не скрывала собственного презрения, но это уже переходит все границы.
— С тех пор как вы сюда переехали, от вас одни неприятности. Видишь, что ты натворила! Ты этого хотела, да?
Полицейский смотрит на меня. Нужно промолчать, взять себя в руки. Что бы я ни сказала, они истолкуют это против меня.
— Успокойся, — говорит жене Оке.
— Ты понимаешь или нет? Бьянка, возможно, никогда больше не придет в себя!
Она облачает в слова самые страшные опасения. Я отстранялась от них, но сейчас на меня обрушивается реальность. Гун-Бритт права. Во всем виновата я.
— Это для всех шок, — произносит Оке.
Гун-Бритт продолжает:
— Что, если ты ее убила? Как ты могла?
«Заткнись!» Мне очень хочется крикнуть это, но я сдерживаюсь и отворачиваюсь.
— Это был несчастный случай, — удается мне выдавить из себя.
Гун-Бритт не успокаивается.
— Ты сама — несчастный случай, Жаклин, — театрально всхлипывает Гун-Бритт, а Оке спешно обнимает ее за плечи:
— Ну-ну…
Я тону. Больше всего мне хочется уйти на дно, исчезнуть, пока все не закончится. Я хватаю Фабиана за руку и тащу его за собой. Только в прихожей он успевает вывернуться.
— Мы в таком же отчаянии, как и вы, — говорю я.
Гун-Бритт отталкивает Оке и, размахивая руками, кричит полицейским:
