Нет, ярких личностей в Оксфорде хватало всегда. Преподаватель логики Кук Вильсон, заявивший на третьем часу непрерывной лекции: «А теперь, после краткого вступления…» Преподаватель математики Чарльз Доджсон, который на просьбу пришедшей в восторг от «Алисы в Стране чудес» королевы Виктории прислать свою следующую книгу отправил ей математический трактат «Конденсация определителей». Преподаватель древних языков, вешавший барометр горизонтально, потому что «так он лучше смотрится».
И разумеется, Бакленд со своим домашним зверинцем и ручным орлом, который вышагивал, полурасправив крылья, по проходу крайст-черчского собора на утренних службах. (Вот тогда, наверное, в церковь народ валил валом. Надо было епископу Биттнеру подумать о зверинце в Ковентрийском соборе, когда ряды прихожан начали редеть. Или научиться говорить спунеризмами.)
Однако встретить живого чудака во плоти я даже не чаял — и тем не менее вот он передо мной, великолепный экземпляр, с любопытством разглядывает плавающую в конфедератке рыбку и разглагольствует на исторические темы.
— Оверфорс утверждает, что пора перестать относиться к истории как к череде правлений, битв и отдельных событий, — объяснил профессор Преддик. — Дарвин, мол, совершил переворот в биологии…
Дарвин. Тот самый Дарвин, которого профессор Оверфорс научил лазить по деревьям?
— …а значит, пора перевернуть и историю. Довольно видеть в ней лишь набор дат, фактов и частностей. Для истории они значат примерно столько же, сколько какой-нибудь зяблик или окаменелость для эволюции.
«Ну нет, — возразил я мысленно, — в них-то вся и суть».
— Важны лишь основополагающие исторические законы, сиречь законы природы.
— А как же события, определяющие так или иначе ход истории? — уточнил я.
— А никак! События не имеют значения, талдычит Оверфорс. Убийство Юлия Цезаря! Подвиг Леонида в Фермопилах! Несущественны, вообразите!
— Значит, вы рыбачили на берегу, — подытожил Теренс, расстилая профессорскую мантию на груде багажа для просушки. — А профессор Оверфорс подошел и столкнул вас?
— Именно. — Профессор Преддик разулся. — Я стоял под ивой, насаживая червя на крючок, — пескари предпочитают мотыля, но сойдут и мучнистые, — когда этот дуралей Дарвин спрыгнул с дерева, слетел на меня, словно темный ангел, которого Бог «разгневанный стремглав низверг объятого пламенем»[11], и плюхнулся в воду так громко, что я выронил удилище. — Профессор мрачно посмотрел на Сирила. — Ох уж эти собаки!
Собака. У меня отлегло от сердца. Дарвином зовут собаку профессора Оверфорса. Но все равно непонятно, что она делает на деревьях.
— Рано или поздно он кого-нибудь прикончит. — Профессор Преддик снял носки, выжал и надел обратно. — В прошлый вторник спрыгнул с дерева на Брод-стрит и повалил казначея Тринити-колледжа. Оверфорс совсем стыд потерял, возомнил себя вторым Баклендом, но Бакленд, при всех его недостатках, не учил своего медведя прыгать на прохожих с деревьев. Тиглатпаласар вел себя безукоризненно, равно как и шакалы, хотя ужинать у Бакленда было изрядным испытанием для гостя. Могли попотчевать крокодилятиной — помню один званый обед, на котором подавали полевок. Зато у него имелись два несравненных золотых карася!
— Так, значит, из-за Дарвина вы уронили удочку… — напомнил Теренс, пытаясь вернуть профессора в прежнее русло.
— Да, и когда обернулся, увидел Оверфорса, хохочущего, словно баклендовская гиена. «Рыбачите? — спрашивает. — Не видать вам хавилендовской кафедры, если будете так бездарно тратить время». «Размышляю над последствиями уловки Фемистокла при Саламине», — объяснил я, а он мне: «Это еще бессмысленнее, чем рыбалка. Историю нельзя воспринимать как хронику тривиальных событий. Это наука». — «Тривиальных событий?! — изумился я. — По-вашему, победа греков над персидским флотом — тривиальное событие? Да она определила развитие цивилизации на ближайшую сотню лет!» Оверфорс эдак небрежно отмахнулся: «События для исторической науки несущественны». — «И битва при Азенкуре несущественна? И Крымская война? И казнь Марии Стюарт?» — «Частности! — фыркнул он. — Разве Дарвин или Ньютон интересовались частностями?»
Вообще-то интересовались. Да и леди Шрапнелл не зря твердит, что Господь в мелочах.
— «Дарвин! Ньютон!» — продолжал профессор Преддик. — «Вы сами себе противоречите, приводя их в пример. Историю творят личности, а не масса. И отнюдь не природные силы. А как же доблесть, и честь, и верность? А подлость, а трусость, а алчность?»
— И любовь, — вставил Теренс.
— Именно, — кивнул профессор. — «Как же любовь Антония и Клеопатры? Неужто никак не повлияла на историю?» Этот вопрос я адресовал ему уже в реку. «Как же коварство Ричарда Третьего? А пламенная вера Жанны д’Арк? Нет, историю творят личности, а не массы!»
— В реку?.. — переспросил я озадаченно.
— Вы толкнули профессора Оверфорса в реку? — одновременно со мной изумился Теренс.
