— Ты, — произносит он холодным и яростным голосом, — подчинишься воле Господа, которая откроется Его пророку.
— Нет, я не подчиняюсь Его Воле, — шиплю я, поворачиваясь к нему спиной и направляясь к задней двери кухни. Я знаю, что враждовать с ним — опасная ошибка, потенциально даже смертельная, и мне нужно уйти, прежде чем ухудшу свое положение. Я видела, каким злобным становится Иеремия, когда не получает того, чего хочет, а сейчас он хочет меня.
Я напрягаюсь, когда слышу его быстрые шаги позади меня, вздрагивая, чтобы избежать его рук, которые, как знаю, он протянет, чтобы схватить меня, но недостаточно быстро. Иеремия хватает меня за рукав, разворачивает и толкает меня назад. Я вновь касаюсь спиной стены, и Иеремия придавливает меня к ней, прижимаясь своим мерзким ртом к моему, как будто хочет съесть меня заживо. Не задумываясь, я изо всех сил отталкиваю его, и он падает на пол.
Если бы взгляд мог убивать, я бы была окровавленным трупом, но взгляд Иеремии проскальзывает мимо меня, и ярость на его лице мгновенно утихает, как будто ее никогда и не было. Я стою спиной к двери, но мне не нужно оборачиваться. Есть только один человек, который может привязать бешеного пса.
Мой единственный вопрос — как долго он здесь стоит.
— Что происходит? — спрашивает отец Эммануил ласковым, сладко-обольстительным тоном, каким он обращается к новообращенным. Насыщенный медом и патокой, такой сладкий, и я всегда надеюсь, что они поймут, что он обманщик.
Иеремия переводит взгляд с отца на меня и обратно, медленно поднимаясь. Как и я, он, должно быть, недоумевает, как много видел его отец.
— Это моя вина, отец Эммануил, — утверждаю я, поворачиваясь к нему. Если сатана вошел, когда Иеремия находился на полу передо мной, он не мог видеть достаточно, не там, где он стоит. Я оказалась между молотом и наковальней. Скажешь неуместную ложь, и камень раздавит меня. Скажешь уродливую правду, и безжалостная ситуация сотрет меня в пыль.
— Я чувствовала себя плохо, и брат Иеремия — благослови его бог — пошел за ведром, чтобы я не наделала беспорядка. Когда я закончила, он принес мне воды. — Я жестом указываю на улики. Лучшая ложь — это та, которая ближе всего к правде.
— Сейчас меня вновь затошнило, и я оттолкнула его. Я не хотела... о нет! — Я потянулась к ведру, делая вид, что меня снова тошнит, но стресс и страх превращают мою игру в реальность.
— Неужели после стольких лет ты наконец получила благословение? — спрашивает он.
— Я горячо молилась об этом, отец, — отвечаю я, склонив голову и медленно вставая. — Я вылью это снаружи, а потом займусь своими делами.
Самозваный пророк хмурится, изучая мое лицо, когда я прохожу мимо него к двери.
— Ты хочешь, чтобы Иеремия сопроводил тебя? — спрашивает он.
Я выдерживаю паузу, как будто обдумываю вопрос, а затем вежливо отказываюсь:
— О, отец Эммануил, я не хочу больше тратить драгоценное время вашего сына. Я уверена, что со мной все будет в порядке.
— Хорошо, — соглашается он после долгой паузы.
— Ты можешь идти. — Повернувшись к сыну, он продолжает:— А теперь, молодой человек, нам нужно поговорить.
Я останавливаюсь в дверях, надеясь уловить начало разговора, но сатана замечает.
— Пожалуйста, закрой за собой дверь.
Я повинуюсь, задерживаясь за тяжелой деревянной дверью дольше, чем это необходимо. Не знаю, говорят ли они вполголоса или ждут, пока я пройду мимо окна, но ничего не слышу. Расстроенная, боясь за Дэниела так же сильно, как за себя, я ухожу.
Вот тебе и понедельник — один из моих любимых дней.
Ополаскивая ведро из шланга, я понимаю, что мне нужно поговорить с матерью о том, что только что узнала. Знает ли она о плане бросить меня в постель этого монстра? Я знаю, что она верой и правдой обвилась вокруг мизинца отца Эммануила, но просто не могу об этом думать. Она заискивает перед его сыновьями, заботится о них так, как никогда не заботилась обо мне, но я знаю, что она любит меня. И все же она привела меня сюда, и я все еще здесь. Потому что такова «Воля Господа».
С трудом пробираясь к первому ряду ульев, я размышляю о Господе и Его Воле. Каждый шаг — напоминание, что это Его воля, что я не убегу снова. Мой разум уклоняется от воспоминаний об ужасной боли того урока, размытый и удовлетворенный взгляд отца Эммануила и роли моей матери в том ужасном дне, который оставил меня такой. Я хочу вновь заболеть.
Но какой бы суровой ни казалась моя мать, наблюдая за тем, чтобы я подчинялась «Его Воле», она относилась к себе намного хуже. Отец Эммануил одержим наследниками мужского пола почти до безумия. Моя мать заразилась безумием. Каждый раз, когда УЗИ показывало, что у нее еще одна дочь, она внезапно становилась неуклюжей, падала с лестницы и с сеновала. Ее рвение доставить ему удовольствие, угодить Господу заставило ее не тратить зря время на девочек. Ей нужно было избавиться от них как можно скорее, чтобы она могла попытаться снова угодить Господу, подарив пророку сына.
