Когда мы входим, мать Натана отрывается от книги и на какую-то долю секунды улыбается. Не мне, а своему сыну, и даже в своем изнуренном тумане маленький мальчик, кажется, улавливает этот трепещущий знак любви и приближается к ней. То, как он смотрит на мать, кричит, что он хочет обнять ее на ночь. Как она может этого не видеть? Или ей просто все равно? Мимолетное прикосновение ее губ к его лбу — это все, что он получает, когда она отправляет его в постель. Нет ни распростертых объятий, ни проявления привязанности. Сколько еще он будет искать любви и нежности в мире, прежде чем полностью примет суровый аскетизм своего отца? Или уже слишком поздно? Я должна верить, что его еще можно спасти.
Ребекку, Лию и мою мать объединяет одно: они не чувствительные матери. Я знаю, что они должны любить своих детей, но они этого не показывают. Что-то в них сломано или отсутствует? Это что-то в нас? Или просто это место, эта церковь и наш гнусный пророк?
В отличие от Иеремии и Натана, мне повезло, что у меня имелся отец, который компенсировал это, пока был жив. Память о тех моментах до сих пор согревает мое сердце, и я стараюсь поделиться, как могу, этим теплом с маленькими. С Дженни и остальными. Даже с Натаном, когда он позволяет.
Когда дверь в их комнату закрывается за сыном, Ребекка снова смотрит на меня.
— Я не буду лгать тебе, — признается она, качая головой, когда встает и стряхивает воображаемые крошки с платья. Ребекка жестом приглашает меня следовать за ней. — Твоя мать нездорова, сестра Кортни, — утверждает она мне на ходу.
Моя мать, кажется, усохла, лежа на маленькой раскладушке. Звук наших голосов выводит ее из оцепенения, и она медленно поворачивается в нашу сторону, но когда узнает нас, в ее глазах появляется только разочарование. Конечно. Она хотела, чтобы он посетил ее.
Я разрываюсь между гневом и грустью. Сколько раз ей придется дать пинка, прежде чем она сможет сломать это желание ползти обратно к нему? Даже у собаки больше здравого смысла. Даже собака в конце концов убежит или научится сопротивляться. Почему ты не можешь сделать то же самое, мама?
На прикроватной тумбочке стоит поднос с ужином. Он такой же полный, как и тот, который сестра Ребекка оставила почти нетронутым.
— Она ведь ничего не ела? — Мне не нужно смотреть на Ребекку, чтобы узнать ответ.
Я помогаю своей протестующей матери сесть. Она сопротивляется, пытаясь повернуться ко мне спиной, но уступает по настоянию Ребекки.
— Позови, если понадоблюсь, — говорит она, закрывая за собой дверь.
Я пододвигаю табурет и уговариваю маму поесть. Ложка за ложкой, суп исчезает, пока не остается половина содержимого в миске.
— Ох, мам, — вздыхаю я. — Где ты? — Когда заговариваю с ней, она поворачивает ко мне свое разбитое лицо, но ее глаза пусты, не сфокусированы, и я чувствую себя прозрачной. Она вообще знает, кто я?
Когда она слишком устает, чтобы есть, я беру ее за руки и помогаю встать. Она молча бредет в ванную и обратно, и я укладываю ее в постель.
— Почему мы здесь, мама? — Я знаю, что у нее нет для меня ответов, но мне все равно нужно спросить. — Зачем ты привела меня сюда? Почему ты не уйдешь отсюда? — Я отвожу от нее взгляд, стою, уставившись себе под ноги, и задаю последний вопрос горьким голосом: — Почему ты не даешь мне уйти?
— Потому что Он приказал, — шепот матери останавливает меня, и когда она протягивает ко мне руку, ее хватка на моем запястье сильна, подобно стальным кандалам. — Он пожелал, чтобы мы были здесь, и вот мы здесь.
— Это то, что ты хочешь? — Я разрываюсь между недоверием и злостью из-за ее ответа. — Для себя? Для меня?
— Не важно, чего я хочу, Кортни. Не имеет значения, чего мы хотим. Важно только то, что Он приказывает, — тихо шепчет мама. — Когда Он приказывает, это должно быть выполнено. Мы должны очистить себя от греха, от порока. Мы должны быть достойны Его.
— Но почему, мама? — Оторвав ее руку от своего запястья, ложу ее руку себе на бедро. Знаю, что она чувствует ушибы через поношенную юбку, и во внезапной вспышке ярости мне хочется, чтобы она почувствовала это непосредственно. — Почему ты не можешь просто позволить мне уйти? Ты сама сбежала, мама. Когда-то давно ты сбежала из такого места.
— Если овцы убегут, — утверждает она, — пастырь не сможет их защитить. — В ее голосе, в глазах есть намек на печаль. Это действительно так, или я только воображаю это? Я вижу это, потому что хочу, чтобы это было? — Стадо должно расти, — заканчивает она, повторяя то, что отец Эммануил сказал мне в своем кабинете.
— В этом все дело? — спрашиваю я, чувствуя тошнотворный ужас в животе. — Ты с ним заодно? Ты хочешь, чтобы я вышла замуж за Иеремию? — Я отшатываюсь от ее прикосновения. — Ты знаешь, что это будет значить для меня?
