Тася не выходила у меня из головы, пока я шел до дома – на центральном проспекте было оживленнее, люди торопились в разные стороны, а я то и дело грозился ударить кого-нибудь неаккуратного гитарным грифом, облаченным в чехол. Но потом я свернул на пустую родную улицу. Мы с отцом жили в пятиэтажной хрущевке. Даже с улицы было видно, как на незастекленном балконе у нас стояли старые лыжи, громоздились банки с солеными огурцами черт знает какого года, возвышался стеллаж со старыми инструментами. Все это нужно было выкинуть, но отец мне запретил разбирать его хлам. Я согласился: все-таки в гостях, пусть и у родного отца.
В коридоре пахло лапшой быстрого приготовления, и я открыл на кухне окно, чтобы проветрить. Прохладный октябрьский воздух сразу проник в помещение. На столе стоял недоеденный рис в пластиковом контейнере – видимо, отец все-таки заглядывал домой, чтобы перекусить. Вся раковина была завалена грязной посудой и, заглянув в шкафчик, я не обнаружил ни единой чистой кружки. Окинув взглядом ненавистную грязную гору, от которой уже исходил тухловатый запашок, я закатал рукава толстовки до самого локтя, взял измочаленную фиолетовую губку и выдавил на нее фэйри с ароматом яблока и розмарина. Ни яблоко, ни розмарин не убивали вонь от остатков еды.
Сначала я хотел помыть тарелку только себе, чтобы наложить плов, больше похожий на слипшуюся кашу, и, наконец, поесть. Ни я, ни отец готовить не умели, поэтому любое блюдо у нас выходило посредственно, на скорую руку. Но даже голод и урчащий желудок не заставили меня бросить губку и оставить гору посуды недомытой. Поэтому я разложил тарелки в шкафчик, протер все старой, уже рвущейся тряпкой, и с силой начал оттирать руки. Так, словно и на них остался тухлый запах.
Разогрев плов в микроволновке и выглянув из окна, я увидел, как отца подвезли до дома прямо на полицейской ладе гранте, и он уже заходил в подъезд. Быстро впихнув в себя несколько ложек плова и с трудом прожевав жесткий кусок мяса, я поднялся. Хотелось поскорее уйти в старую, потрепанную временем комнатушку, которую здесь я нарекал своей. Куда угодно, лишь бы не сидеть с отцом за одним столом.
Но он не дал мне уйти. Повесил пальто на крючок, державшийся на одном болтике вместо двух положенных, и посмотрел будто сквозь меня уставшими, грустными как у бассет-хаунда глазами.
– Это уже пятый ученик консерватории за полгода.
Я удивленно вскинул брови.
– Слышал, что была пара утонувших ребят, их в постановке замещали, – кивнул я, а потом, собрав воедино все знания из прочитанных раньше детективов, усмехнулся: – все еще думаешь, не серия?
Отец пожал плечами.
– Никаких признаков нет, по свидетельским показаниям – пошли купаться или гулять, некоторые были пьяны. Сплошной несчастный случай, – он прошел на кухню и положил себе в тарелку плов. – О, посуда чистая…
– Обращайся. А то скоро засремся так, что тараканы поползут. И вообще, не отходи от темы. Даже звучит смешно: чтобы пять человек, да из одной консерватории, да за полгода…
– Родь, твоя розыскная жилка хороша, но нам виднее: несчастные случаи. У всех, – отрезал он, грохнув тарелкой об стол.
– Чушь, – буркнул я, вернувшись к своей полупустой тарелке. – Мистика какая-то.
Он усмехнулся.
– Скоро я сам в легенду о сиренах поверю.
Я чуть не подавился пловом: какие сирены? Мне даже перехотелось уходить, настолько занимательной казалась отцовская чушь. Поэтому я так и сидел с вилкой в руке, надеясь, что он начнет рассказывать. Но он молчал, и тогда я решился осторожно спросить:
– Что за легенда?
Отец посмотрел на меня исподлобья, не прекращая жевать.
– Друг рассказывал, – сразу предупредил он. – Сам не знаю, не был там… Они на катамаранах катались с женой и отплыли далеко от берега. Они заговорились, их на солнце разморило, ну и понесло дальше в море. Опомнились, когда уже земля в тонкую линию превратилась…
Я затаил дыхание.
– … И тут видят, что кто-то плещется, а под катамараном – тело человеческое, хвост – рыбий. И это существо руки к ним тянет из воды, а ногти длинные, зеленые. Жена у друга как с ума сошла: упала на дно катамарана, начала кулаками стучать и невнятно кричать, а друг быстрее педали покрутил, и тоже как заколдованный. Говорит, страшно нырнуть хотелось в море, и пение красивое издалека слышалось, но совсем тихо. Очнулись, когда к берегу приплыли…
– Черта с два! – воскликнул я, фыркнув. – Стали бы они в такой стрессовой ситуации про длинные зеленые ногти помнить!
– Ну, Родь, – пожурил меня отец. – Человеческое сознание – странная вещь. Иногда, чтобы отключиться от пугающих факторов, начинает цепляться за что-то незначительное. Так и здесь, за ногти.
– Чушь, – все равно сделал вывод я. – Так не бывает. Тебя развели, как лоха, а ты и поверил. Больше нигде не рассказывай это, не позорься.
