И вот газета уже в руках у Михаила, он, пятясь, кланяется и благодарит прохожего и стрелка, затем возвращается и начинает вертеть газетой, чтобы оторвать кусочек.
– Подожди, не рви, — громко шепчу я, — давай посмотрим, может, что интересное есть. — И я выхватываю у него сокровище, бегло просматриваю и осторожно отрываю по кусочку с краешка.
– В бараке почитаем.
Сгустились сумерки, и пора было уходить в лагерь. Стрелок присыпал снегом дотлевавший костерок, отчего тот зашипел, как от обиды.
– Шагом марш!
Выполнив с гаком морозную норму, мы прихватили топоры под ремни за спину, взяли по вязанке щепок для барака и быстро зашагали к лагерю в предвкушении отдыха и тепла. Перекинутая через плечо поперечная пила покачивалась в ритм моих шагов и издавала неповторимые и ни на что не похожие музыкальные звуки: "зынь-зынь, зынь-зынь", как бы радуясь вместе с нами.
И вот газета в руках Балашова, и он читает в ней статью об очередном вредительстве и шпионаже;
– "Осенью в Сибири славной советской разведкой была раскрыта целая шайка врагов народа — троцкистско-бухаринских наймитов…"
– Сколько уже раз Николай Иванович повернулся в своей безвестной могиле, когда его поминают недобрым словом на грешной земле, — тихо обронил Малоземов, уже успевший просмотреть газету до Балашова.
– Ты о ком? — спросил кто-то из слушателей.
– О Бухарине… "Бухаринские наймиты". На какие шиши они нанялись, коли Бухарина давно нет?
– "…Наймитов фашизма, — читал Балашов, сердито скосясь на Гришу, — орудовавших в колхозах отдельных районов. Пробравшись к руководству в колхозах…"
– Как же это они могли пробраться? Как воры, ночью и тайно ото всех?! — возмущается кто-то в темноте. — Да разве у нас кто-нибудь может пробраться к руководящей работе без глубокой проверки до десятого колена и без рекомендации партийных органов? Надо же знать меру и во вранье!
– Потом откроешь дискуссию, дай дослушать!
– "Они губили скот, посевы, запутывали отчетность…"
– Ну, положим, у нас это все умеют делать.
– "…Неправильно распределяли доходы, чтобы вызвать недовольство колхозников и обозлить их".
– Старая песня, — бубнит кто-то. — Они уже давно злые на то, что им годами ничего не платят.
– Осудили? Сколько дали?
– Главарей всех расстреляли.
– Неужели и в Сибири-матушке враги развелись? Я полагал, что эта мода только в европейской части.
– Повсеместно, брат, повсюду. И не первое это сообщение о Сибири, — сказал Григорий.
– А когда же было еще? — полюбопытствовал я.
– Первый раз — полтора года назад, в мае, в городе Свободном.
– Это ж где-то совсем рядом?
– Точно, недалеко отсюда. Тогда здесь было растреляно больше сорока человек.
– За что же?
– Писали, что за участие в троцкистско-шпионской организации… Неужели ты, газетчик, не помнишь? Еще за границей была поднята шумиха об этом "деле"…
Я задумался. Уж очень много было кровавых событий за прошедшие два года — в памяти не удержишь. И все же вспомнил. Английская "Дейли Мейл" вступилась за расстрелянных в Свободном и обвинила Советское правительство в бесчеловечной жестокости по отношению к своим гражданам. По этому поводу выступила "Правда" с ответной статьей, заклеймившей позором английскую газету, отругав ее за вмешательство во внутренние дела чужой страны.
И вот сейчас старое и позабытое событие, ворохнутое новым сообщением, снова заставило призадуматься о нашей судьбе. "Боги жаждут!"-вспыхнула в моей памяти беседа с Мировым в редакции "Трибуны" полтора года назад. Жертвенный костер все еще пылает в густом тумане страха, нависшем над Отечеством, и, видно, не скоро погаснет.
Месяц назад я послал вторую жалобу, на этот раз на имя самого Сталина. Ответа нет. Конечно, до него она может и не дойти, но его секретариат получит и даст нужный ход жалобе. Ведь там, я все еще верил, находятся умные люди, которые должны и обязаны заниматься судьбами коммунистов.
Глухой ночью я проснулся оттого, что кто-то меня настойчиво толкал в спину, толкал и бормотал. В первое мгновение я подумал, что мне примерещилось после тяжкой работы, и, не размыкая глаз, еще плотнее натянул полу короткого бушлата на стриженую голову. Поджав колени почти к подбородку и снова проваливаясь в сон, я вдруг опять очнулся и на сей раз понял, что это толкает меня в спину Балашов, на днях переселившийся сюда.
– Ну чего тебе надобно, олух царя небесного! — сердито зашипел я, поворачиваясь к нему. — Что ты растолкался, бегемот несчастный?!
– А?.. Куда?.. — сам проснувшись, спросил Михаил.
– Не куда, а зачем! Чего ты растолкался?
В сонном царстве барака слышались лишь храп да редкое потрескивание смолистых дров в железной печке, изредка подкидываемых дневальным.
– Фу ты, черт побери! — тихо воскликнул напарник, окончательно просыпаясь. — А ведь я думал, что мне так никогда его и не вытолкнуть…
– Меня? За что же?
