В полдень, как обычно, сюда привозили перловую размазню без грамма жира. Повар аккуратно отмеривал харч строго по черпаку тем, кто накануне имел выработку. Трехсотники и полгорбушечники (получающие 500 граммов за половинную норму выработки) как прокаженные отходили в сторонку. Но были среди них и такие, что старались как-то втереться в очередь и под шумок получить желанное причастие, хотя это удавалось редко.
– Куда ты суешься со своим урыльником?! Ведь у тебя же вчера была пятисотка!
– Была у меня норма, курва буду!
– Эй, бригадир! Где бригадир?!
– Чей тут косарь пытается урвать незаработанное? Бригадир решает спор по списку, но "косарь" все же пытается подсунуть свою миску.
– Я вот как суну по едалу черпаком — сразу отучу косить! — кричит раздатчик, замахиваясь увесистой железной меркой.
– Отмерь ему хотя полпорции, — жалеет кто-то.
– Дай полакомиться хоть со дна!
– Нет у меня лишков, с кухни дано все по норме, сколько положено, и нечего канючить! Отчаливай!
– Пожиже бы развел, все равно похлебка, а не каша…
– Погуще у товарища Берии просите.
– У того и без спроса получишь. Он добрый, даст…
– А здесь нету, и разговор весь… Кашица всем раздана и вмиг съедена. Штрафники насыщаются горячей водой из привезенного бака: погрели животы жареной водицей — вот и весь обед от семи утра до семи вечера…
А вечером у раздаточного кухонного окошка те же умоляющие просьбы о пище:
– Добавьте черпак на бригаду.
– Прокурор добавит, — шутит раздатчик.
– Не добавит прокурор: он боится, как бы его самого к нам не определили.
– Все равно не дам. Проси у "тройки".
– Эх, сказал бы я тебе…
Однажды, уже под осень, сделав свою норму, мы сидели у своего забоя в ожидании шабаша, курили и смотрели, как по соседству с нами двое вылезали из глубокого колодца, пробитого в скале, куда вскоре будет заложена взрывчатка. И я вспомнил трагический случай, происшедший совсем недавно.
Вот такие же, как эти, ребята разрабатывали у подошвы скалы глубокий колодец, и перед самым концом работы он вдруг обрушился. До полуночи две бригады откапывали их, вернее, разбирали вручную груды камня и щебня. На глубине десяти метров, на дне выбранной воронки, подобрали наконец раздавленные останки.
– Где их похоронили? Узнают ли когда-нибудь родные, что с ними стряслось? — спросил я Гришу вглядываясь в то место, где произошла трагедия.
– Помнишь, как пели беспризорники в фильме "Путевка в жизнь"? "И родные не узнают, где могилка моя!" Никто не узнает и о наших могилах, друг мой, Иван.
– Помнишь у Горького: "Ни сказок про вас не рас скажут, ни песен о вас не споют"?
– Кто знает будущее? — сказал Гриша. Он подбирал камешки и бросал их не глядя. — Может быть, и споют. Не персонально о нас, но напишут, и споют, и доброе слово скажут. Времена меняются, вожди приходят уходят, а народ остается. Он вечен!
Да, размышляли мы, истина, возможно, и откроется людям: кто-нибудь, может, и доживет до тех времен, но сломленные души уже ничто не исправит. Раны заживают, верно, но ноют они до самой смерти… И до смерти не забывается обида.
Наш разговор неожиданно прервали. Снизу кто-то надсадно кричал, крик повторился выше нас, затем совершенно отчетливо донеслись слова:
– Вниз! Всем собираться на поверку!
– Что там стряслось? Что еще за поверка не ко времени? — встревоженно спрашивали тут и там, быстро собирая инструменты и спускаясь по уступчатому склону, лавируя между скальными загромождениями или скользя по осыпи.
Со всех сторон обширной каменоломни спешили зэки, поднимая пыль, а снизу все призывнее кричали:
– Быстрей, быстрей! Собирайся на поверку! Вся огромная артель расторопно установилась в строю как положено. Все были взбудоражены, всполошены. Почему? Зачем? Что случилось? Ведь до конца работы больше часа.
Охранники молча и внимательно считали, зорко всматриваясь между рядами, а в колонне уже работал свой телефон:
– Побег… Из лагеря кто-то ушел…
– Из зоны? Не может быть! Когда? Кто? Счет закончился, все оказались налицо.
– Шагом марш в зону!
Возвращались в лагерь необыкновенно быстро. Нас подгонял не столько уклон местности, сколько жадное любопытство: кто же тот герой, что сумел уйти среди бела дня на глазах бдительной охраны?
Скоро все узналось. Ушел кузнец Николай Савенко со своим напарником-молотобойцем Заходько. Бригада, к которой они были временно причислены, работала около месяца на выработке котлована под новую котельную. Как и когда они ушли, а главное — куда, пока оставалось загадкой. Исчезновение на глазах охраны поражало своей дерзостью. Был ли кто-нибудь посвящен в этот заговор, видел ли кто, как они уходили? Во всяком случае, о тайне побега никто не обмолвился.
В тот вечер в бараке не было равнодушных. И во всей зоне также. Македон, вероятно, раз десять рассказывал о взволновавшем его событии, и всякий раз вокруг него собирались любопытные. В переложении на нормальный русский язык его рассказ выглядел так.
