– Логика, друзья, логика развития говорит за это… В таком духе проходили наши самодеятельные по-литбеседы в стенах Бамлага, часто кривобоко и предвзято, но зато без указки, без бонзы в лице воспитателя и начальника. Многие из нас были уверены, что среди заключенных есть и шпионы и доносчики, стучавшие в третью часть о подобных разговорах. Иначе чем же объяснить частые переводы из одной колонны в другую говорливых и острых на язык заключенных, разрушения товарищества между ними, частые разлуки?
Вот так же неожиданно распалось и наше с Малоземовым братство, когда его однажды утром оставили в бараке в числе десятка других, назначенных на этап. Странные этапы по десять — двадцать человек! И делались они внезапно, так, что иногда и проститься как следует не успеешь: объявят не с вечера, а утром, когда люди уходят на развод.
– Не ходи нараспашку, Иван, как ходили мы с тобой. Застегнутым надо быть, да потуже, в наш фискальный век… Прощай, брат, едва ли встретимся…
После сдачи домов нашу бригаду перевели на достройку кочегарки и котельной. Но плотницкие работы там были незначительными, и целой бригаде работы не хватало. Бригадир Орлов был смекалистым мужиком, и он быстро всем нашел дело: одних научил класть стены, других — штукатурить.
– Не боги горшки обжигают, а те же люди, — сказал он, когда я усомнился в своих возможностях. — Научишься — пригодится в жизни, ремесло всегда кормит…
Надо учиться всему. В жизни действительно, когда настигнет нужда, все пригодится.
Я знал одной лишь думы власть,
Одну-но пламенную страсть…
М. Ю. Лермонтов
Судьбе-злодейке угодно было, чтобы этот лагерь не был последним в моих злоключениях. Еще вчера я ловко и скоро набрасывал раствор на шлакоблочные стены высокой кочегарки, усердно выравнивая его правилом по неровной кладке, а сегодня подо мною уже стучат колеса товарного вагона и на глухой его стене заходящее солнце рисует колеблющуюся паутину решетки.
Еще сутки назад наша бригада в поте лица выколачивала стахановские горбушки, которые все лето не выводились, и мы были вполне сыты, а вечером, после ужина, трем десяткам зэков объявили об этапе. Балашов и я попали в этот список.
– Куда? Когда? Почему? — засыпали мы вопросами помпотруду, зачитавшего в тишине барака длинный список.
– Стройки здесь заканчиваются, и делать больше нечего, — ответил он. — А куда — не знаю.
Клопотов, лучший плотник из бригады Волгина, спросил:
– А гроши нам выдадут? Не пропадут?
– Счетовод с Германом подсчитывают, завтра каждый свое получит, не беспокойтесь.
Заработанные нами рубли выдавались редко, раза три в год или перед этапами, что лишало нас возможности купить себе даже черствую серую булку в лагерном ларьке.
Мастер на все руки, вислоусый Гончаренко неунывно сострил забытым каламбуром:
– "Что ж, ехать так ехать", — сказал попугай, когда его кошка потащила из клетки…
И снова мы успокаивали себя лишь тем, что терять нам нечего, решетка и охранник всегда при нас. И вместе с тем каждый испытывал тревожное чувство потери и утраты уже обжитого, пусть и постылого, крова и близких товарищей по несчастью.
Вечером в бараке многие, долго не спали, в разных углах велись приглушенные разговоры о главном:
– Если тебе посчастливится первому вырваться из лагеря — навести моих или в крайности напиши им…
– Обязательно навещу, не сомневайся. Ну а если тебе подфартит — о моих не позабудь.
– Будь спокоен. Разве можно забыть… Горевали и проклинали порядки и правила, запрещавшие заключенным переписку друг с другом. Пиши не пиши — написанное все равно не дойдет до адресата, Цензура не пропустит.
С утра и до обеда оставленные в бараках этапники в ожидании обещанной получки валялись на нарах, недавно переоборудованных по вагонному типу: два места внизу и два над ними, а на нарах — матрацы, набитые стружкой. Никто не знал, куда нас повезут. Не знали и в соседнем бараке, где на этап было назначено более полусотни. Самые пытливые бродили за Германом, обходившим бараки, чтобы записать всех больных и не вышедших на работу.
– Скажите, Джек Абрамыч, чего вам стоит? Все равно мы сегодня уедем, зачем такая тайна?
– Ничего я, ребята, не знаю, ничего. И отстаньте вы от меня, ради бога, — незлобиво отмахивался нарядчик. — Слышал, что на восток, а куда точно — не знаю, верьте мне, не знаю.
– Неужто уж все так засекречено?
– Секретов никаких нет. Какая вам разница, куда повезут, все равно в лагерь. А от той перемены мест еще и лучше: время быстрее летит…
– Что верно, то верно, одним словом — не домой.
– На запад не повезут. Скорее — на север.
– А что, если на Монгольский фронт попроситься?
– Нэ возмут врагов народа, — авторитетно заявил Македон.
Еще следовало сдать лагерное вещимущество, появившееся у нас совсем недавно. Синие матрацы и наволочки полагалось вытрясти и сложить. Сдаче подлежало и истертое, как старое решето, жесткое, бывшее солдатское, одеяло, не державшее тепла…
