…И вот опять знакомые нары и те же прочные решетки на узких люках. Куда теперь? И сколько еще этих этапов впереди?
Из нашего барака в одном вагоне оказалось не более десятка, в том числе Гончаренко, Балашов и я.
Казалось бы, если где-то потребовались такие "крупные специалисты", как мы, то лучше было бы послать целыми бригадами: сработавшийся коллектив сразу же даст высокую производительность. Но здесь повсеместно действовал другой нерушимый принцип — не экономический, а политический: разделяй и властвуй. Власть имущие как будто бы не принимали всерьез то обстоятельство, что чем больше обиженных, тем меньше остается сознательных и активных строителей нового общества. Старый добрый судебный принцип: "Лучше ошибочно оправдать десять виновных, чем осудить одного невиновного"- был напрочь забыт…
Уже два года я ношу клеймо "врага народа", живу, дышу, ишачу под надзором десятников и бдительной охраны и нередко голодаю вместе с моими товарищами. Ладони мои совсем огрубели, стали жесткими, как подошва бахил, и давно отвыкли от карандаша и ручки; кожа на руках и лице одубела и стала менее восприимчивой к холоду и лютой жаре. За два долгих года я встретил много всяких людей — добрых и злых, но больше хороших, безропотно несущих свой тяжкий крест. Что сталось с ортодоксальным Никитиным, что лежал со мной под юрцами в ленинградской "пересылке"? Где несгибаемый Малоземов? Жив ли старый горемыка Кудимыч? Где теперь "изучает" природу тихий Городецкий и растрачивает свою силушку богатырь Неганов? В каком лагере тянут свою лямку друзья по Старорусской тюрьме Пушкин и Якушев, живы ли? Где сейчас кует клинки булатны и кирки остры беглец Коля Савенко, заронивший и в мою душу дерзновенную мысль о побеге? Будет ли у меня в будущем верный и надежный товарищ, который разделит со мной мой замысел?
Ночью поезд остановился на какой-то станции. Многие проснулись от толчка и услышали, как сцепщик отцепил наш вагон от состава, потом его куда-то откатили и вновь прицепили.
– Кому отдых, а кому работа. И чего вздумали толкать посередь ночи? — проворчал Балашов, переворачиваясь на другой бок и снова засыпая.
Уснул и я, а когда проснулся, было утро. В вагоне царило оживление, поезд стоял, и в общей разноголосице улавливались два слова:
– Большой Невер! Большой Невер!
– Где такая станция? — спросил я, окончательно просыпаясь и растирая занемевший бок.
– Прикатили на самую северную точку Амурской дороги.
Вскоре мы выгрузились в одном из тупичков и с удивлением узнали, что сюда прибыл только один наш вагон.
– Вот те и раз! А где еще два?
– А это уже секрет Бамлага, которым он не поделится.
– Разобраться по четыре! — скомандовал старший конвоя.
Два стрелка в добротных шинелях сделали какие-то Движения, не похожие ни на "смирно", ни на "вольно", и Незаметно поправили винтовки. Чуть в стороне маячили Двое незнакомцев, по обличью похожие на лагерных "придурков".
Когда мы привычно "разобрались" и застыли на месте, старший пофамильно проверил всех и нестрого сказал:
– Давай, шагом марш!
– А в какую сторону? Тут две дороги.
– А вот за теми двумя, что пошли влево.
Левее пошли, как мы скоро узнали, воспитатель и пом-побыт отдельного лагерного пункта № 7, или ОЛП-7, как мы потом писали свой обратный адрес на письмах-угольничках.
Почему этот лагерь назывался отдельным, да еще пунктом, я так твердо и не знаю. Скорее всего, потому, что на этой станции других лагерей не было и он был автономным, подчиняясь управлению в Сковородине.
Лагерь располагался в версте от станционного поселка, на взгорье у самых сопок, с севера обложивших станцию Большой Невер. С лицевой стороны он ничем не отличался от многих виденных нами ранее, и, только войдя в ворота и узрев справа уходящий вдаль внутренний высокий и прочный забор, можно было понять, что лагерь разделен на две половины. Вход же в ту половину, очевидно, был где-то с другой стороны.
– От кого же эта стена?
– От нашего брата… За стеной женский лагерь, — ответил воспитатель.
Для нас это было открытием, и не только потому, что слово "женщина" для нас давно уже было пустым звуком, не вызывавшим никаких физиологических эмоций, а главным образом потому, что мы никак не могли себе представить женщин в лагерях — наших жен, матерей, сестер! В памяти возник образ Катюши Масловй в окружении арестанток. Потом я вдруг вспомнил об арестованной жене председателя Старорусского райсовета Кузьминой, потом о жене секретаря райкома Васильева, об аресте которой так ярко поведал мне Якушев. Коль они и им подобные арестованы и не вернулись домой, значит, женщины тоже сидят в каких-то лагерях! И вот один перед нами!
– И враги народа есть за этой стеной? — спросил я, холодея от заданного вопроса.
– Всяких там много — и друзей, и врагов.
– Вы и там помощником по быту?
– Разве можно пустить козла в огород? — ответил за помпобыта воспитатель лагпункта. — Туда нас не пускают, там командует женское сословие. Только начальник мужчина, из вольнонаемных.
