Не та дочь полностью

– Что там было?

– Детектив ее не зачитал?

Я качаю головой.

Он самодовольно ухмыляется и произносит с западно-английским акцентом:

– Оливия, прости. За всё. Прощай. – И пожимает плечами. – Коротко и ясно. И достаточно печально, чтобы предположить самоубийство. Как только он это написал, я позвал его выпить со мной на солнышке.

– Вот почему в хижине не нашли других отпечатков Хит кивает, впечатленный, что я продолжаю угадывать.

– Значит, это ты принес выпивку? – Я вспоминаю бутылку виски с таллием. – Он умер один. В муках.

– Он был нехорошим человеком. Извращенцем.

– Ты тоже извращенец! – взрываюсь я. – Ты украл мою сестру, когда она была совсем ребенком. Оторвал ее от семьи. От меня.

Его лицо искажается от гнева.

– Я люблю ее. Я дал ей всё. Я даже не прикасался к ней, пока мы не поженились. Пока она сама не попросила.

Темная волна презрения захлестывает меня.

– Ты больной.

Он ставит стакан, придвигается вплотную, хватает меня за плечо и рывком ставит на ноги. Его нефритово-зеленые глаза прямо передо мной, теплое дыхание на моих губах.

– Ты тоже меня хотела, помнишь?

Я плюю ему в лицо.

Он так больно стискивает мне руку, что я вскрикиваю. При виде его яростного, ненавидящего лица меня изнутри, как из распоротого шва, заполняет страх. Я пытаюсь вырваться, и у меня получается, но Хит еще больше свирепеет и отвешивает пощечину. Ударившись о пол, я грузно приземляюсь на бок. Ребра горят, перед глазами всё расплывается от слез.

– Сама виновата! – ревет он, рывком поднимая меня так, что плечо уже просто вопит от боли. Он тащит меня вверх по лестнице. Я спотыкаюсь, но он легко перекидывает меня через плечо. Одна сторона моего лица пульсирует, как второе сердце. Мы поднимаемся всё выше и выше. Я боюсь, что если буду сопротивляться, он сбросит меня с лестницы. Он идет по коридору, и я слышу, как открывается дверь.

На пороге появляется Оливия с пепельным лицом, делает шаг ко мне, но он рявкает на нее, приказывая вернуться в комнату.

– Помоги, – кричу я. – Оливия!

– В комнату! – ревет он.

Она нехотя подчиняется и закрывает дверь. Его идеально выдрессированный щенок. Хит опускает меня на пол перед моей дверью и прижимает к твердому дереву, навалившись всем телом и зажимая рукой рот. Его лицо всего в нескольких дюймах от моего.

– Она моя, – говорит он глухим зловещим голосом. – И ты тоже. И Брайони. Скоро поймешь.

А потом протягивает руку, открывает дверь и заталкивает меня внутрь.

Я провела в наручниках всю ночь. Никто не пришел их снять. Глаза щипало от усталости, но я не спала – сидела на кровати, прижав колени к груди, и слушала поскрипывание костей старого дома. Теперь я наблюдаю, как тени перемещаются по комнате. Солнце взошло. Его тепло касается моей кожи, словно горячая потная ладонь, и снова становится душно.

От звука отодвигаемого засова сердце колотится о ребра. Входит Брайони с подносом и слегка улыбается мне. На ней нежно-розовое платье-халат, ноги босые. Она ставит деревянный поднос на прикроватный столик: две бумажные тарелки с фруктовым салатом, мюсли с йогуртом и два стакана апельсинового сока со льдом. Я разглядываю тонкие деревянные ложки. Даже если сломать такую пополам, в качестве оружия она бесполезна. Я не ела ничего существенного после пасты, приготовленной Гидеоном – или Хитом – несколько дней назад, но у меня пропал аппетит.

– У меня кое-что для тебя есть. – Брайони берет с подноса маленький ключик и расстегивает наручники. Я растираю запястья, покрытые сине-фиолетовыми синяками.

– Я слышала шум вчера ночью, с тобой… всё нормально?

– Всё чудесно. Я просто наслаждаюсь своим пребыванием здесь, – саркастически отвечаю я. – Еда выглядит потрясающе, хотя столовые приборы не помешает заменить на более стильные, а наручники, на мой вкус, немного тонковаты.

– Но хозяин всё продумал, – невозмутимо заявляет она.

Я не могу удержаться от смеха – пронзительного, нервного, напоминающего приступ икоты. Осознание реальности начинает проникать внутрь до самых костей, словно яд. Саймон Бриггс, которого полицейские считают похитителем моей сестры, мертв. Покончил с собой. Дело закрыто. Хит всё предусмотрел. Полиция пойдет по его следу из хлебных крошек и придет к выводу, что я бросилась в реку. Конец трагической истории сестер Арден. Хиту удалось удерживать у себя Оливию шестнадцать лет, Брайони – на год дольше, и никто его не заподозрил. У меня никаких шансов. Какой будет моя жизнь в заточении в этом доме следующие десять, двадцать лет? Во мне нарастает ощущение беспомощности, желание заплакать, которому я и поддаюсь. Смех переходит в рыдания. Брайони садится на кровать. Она не прикасается ко мне – просто садится совсем рядом, давая понять: я не одна.

– Жаль, не могу утешить, что потом станет легче, – тихо произносит она.

На этот раз она не озирается на дверь – значит, нас не подслушивают. Я вытираю глаза:

– Как ты здесь оказалась?

Она накрывает колени пледом и начинает накручивать кисточки на пальцы: