Высокая, в ослепительно-золотистых мантиях, с длинной седой бородой — Альбус, мать его Дамблдор. Его появление было внезапным и беззвучным, а голубые глаза, обычно теплые и искрящиеся, сейчас смотрели на Августу с выражением глубокого, почти отеческого разочарования.
— Августа, — произнес он тихим голосом, но сделал это с такой внутренней силой, что его голос с лёгкостью перекрыл начинающуюся истерику бабушки, и заставил Люциуса сделать шаг назад, однако эта маленькая не приятность не смогла стереть с его рожи мерзкую ядовитую полуулыбку.
— Августа, дорогая моя… — Дамблдор покачал головой, и в этом движении было столько укора, что Августа невольно сжала губы. — Почему? Почему ты не пришла с этим ко мне? Зачем было созывать это… представление, не обсудив свои подозрения, и не взвесив все последствия от своих действий? — Он вздохнул, и этот вздох был полон горечи мудреца, вынужденного расхлебывать последствия чужой глупости.
— Столько шума, столько… ненужного внимания. А ведь всё могло быть решено тихо, дипломатично, без этого публичного… кровопускания.
Альбус действительно был искусным политиком, и имел все шансы на то, чтобы пристыдить Августу своей речью, однако к его несчастью моя бабушка сейчас пребывала в до невозможности взвинченном состоянии, и в результате неуместного нравоучения она переключилась на Дамблдора… и взорвалась шипящим криком:
— К вам, Альбус? — Она выпрямилась, и не смотря на свой невеликий рост, в этот момент она казалась выше Дамблдора. — Отчитываться? Просить разрешения? С какой стати я, Августа Лонгботтом, регент древнейшего рода, ОБЯЗАНА отчитываться перед вами о своих действиях?
Особенно если вспомнить, что буквально месяц назад, когда я умоляла вас, как величайшего знатока магических травм и как легендарного целителя, посмотреть моего внука после того падения, которое чуть не стоило ему жизни или рассудка, а вы вежливо сослались на занятость? — Её глаза сверлили Дамблдора, и в них горело обвинение, острее любого заклинания.
— Где было ваше дипломатичное решение тогда, Альбус? Когда речь шла о единственном наследнике моего рода? Нет, директор, это так не работает. Вы сами выбираете, когда вмешиваться, а когда — нет, и ваш выбор всегда диктуется вашей собственной, весьма избирательной, идеей «общего блага», и судя по всему — моего внука, так же как и моих бедных детей в Мунго — оно, видимо, не касается. Так с чего вы вдруг решили, что имеет право указывать МНЕ, когда и как защищать то, что мне дорого?!
Дамблдор явно не ожидал такой экспрессии в голосе обычно спокойной Августы и слегка отступил под напором ее слов. Его лицо на миг потеряло привычное добродушие, а в глазах мелькнуло что-то жесткое и расчетливое, но лишь на миг, спустя который он снова принял вид огорченного мудреца.
— Августа, ты несправедлива, — проговорил он мягко, но в мягкости этой чувствовалась хорошо спрятанная сталь. — Были некоторые факторы, которые ты не могла учесть. Обстоятельства… Но сейчас не об этом.
Твой поступок сегодня очень сильно всё усложнил. Уизерби теперь предупрежден, а его покровители — настороже. После этого фарса добиться справедливости станет в разы труднее, и всё это из-за твоей… поспешности.
Я в это время стоял чуть позади бабушки, и всеми силами старался сохранять на своём лице беспристрастное и спокойное выражение, но за этим показушным спокойствием бушевал самый настоящий ураган.
Я видел едва уловимое торжество в глазах Люциуса, наслаждавшегося бесплатным зрелищем раздора между «светлыми»., видел холодный, оценивающий взгляд Дамблдора, который смотрел на его бабушку не как на союзника в беде, а как на неудобную, вышедшую из-под контроля пешку, испортившую его игру.
Каждую гримасу, каждое выражение лица, каждую интонацию я впитывал, как губка, и запечатывал в самой глубине своей памяти.
Преподаваемый мне сейчас урок был дороже всех учебников Хогвартса, вместе взятых. Это был урок о реальной цене слов, о силе лжи, прикрытой законом, о лицемерии власти и о том, что единственное, на что можно положиться — это на собственный расчет и на верных друзей вроде Луны Лавгуд и ее чудаковатого отца.
Именно мысль о Ксенофилиусе приносила мне то глубинное спокойствие, которое не мог поколебать даже гнев бабушки или манипуляции Дамблдора.
Дело в том, что пока шло это фарсовое заседание, пока Уизерби разыгрывал спектакль с Нерушимой Клятвой, а Дамблдор искал удобный выход для Визенгамота — сработал мой запасной план.
Разлом пластинки, которую я так долго сжимал в кармане, был не просто жестом отчаяния… Это был сигнал. Сигнал на второй амулет, находившийся у Ксенофилиуса Лавгуда.
Из канона я прекрасно знал о продажности власти магической Британии, поэтому не стал полагаться на милость Визенгамота или возможную помощь Дамблдора в спасении родителей.
За несколько дней до заседания, когда Ксенофилиус через Луну прислал своё согласие на участие в предлагаемой ему авантюре, я используя всю свою решимость стал реализовавыть план, предложенный Сибраном.
