Она оказалась соседкой бая Лазо и пришла из города. Женщина переходила через мост и если бы действительно была блокада, ей непременно повстречался бы там патруль, но она не видела никого. По всему было похоже, что либо бай Лазо был кем-то введен в заблуждение, либо просто испугался. Но что было правдой? И как же сложен человек, несущий крест тяжкой и сложной жизни.
Приближалось время встречи с Якимом. У меня было предчувствие, что он мне сделает выговор за то, что я так скоро вернулся, но мне все же казалось, что сообщение о проделанной работе его смягчит, а я пообещаю, что скоро снова уйду из Софии.
К моему удивлению, товарищ Яким не сделал мне замечания, а относительно акции сказал мне именно то, что я ждал:
— Не следует увлекаться подобными поджогами. Всегда надо добиваться политического эффекта, а от таких акций политический эффект не в нашу пользу. Усиливайте работу по созданию комитетов Отечественного фронта на местах, расширяйте связи с народом, разоблачайте каждый шаг фашистов, собирайте оружие.
И посоветовал мне самому раздобыть себе оружие.
— Раз его нет — надо убить немецкого солдата или болгарского полицейского и забрать его пистолет, — заявил он. — А это не так просто!
Я понимал все эти трудности и не рассчитывал получить оружие от организации. Однако задача найти оружие встала передо мной со всей серьезностью. Без оружия было опасно. Раздобыть бы хоть пистолет…
Пришло время возвращаться в Трынскую околию. На этот раз товарищ Яким нас предупредил категорически, чтоб мы оставались там подольше, не торопились с возвращением в Софию.
Когда я отправлялся из столицы, Цветков отказался сопровождать меня, сказал, что доберется туда сам и встретится со мной у колодца, где мы познакомились с глоговицкой крестьянкой и дедом Нацо. Но я напрасно ждал его там — он не явился ни в назначенное время, ни позже. Оставаться в Софии было куда приятнее, чем брести ночью по дорогам и без дорог, в дождь и холод, вымокшим, часто голодным и чувствовать постоянно нависшую над тобой опасность, тем более, что у Цветкова не было никаких препятствий для легального существования. С того дня я остался совсем один, передвигался только ночью, не пользуясь никакими транспортными средствами — ни поездом, ни лошадьми. По указанию товарища Якима, Славчо Цветков был изобличен в трусости и полностью лишен доверия.
Мое новое положение — без товарища — имело и свои положительные и свои отрицательные стороны. Одинокий человек всегда подвержен большому риску, его даже волки могут загрызть, и никто этого не увидит, а, с другой стороны, его передвижение гораздо проще и возможностей скрываться — больше.
Так прошла для меня вся осень 1942 года и большая часть зимы, включая февраль, когда начали приходить первые партизаны.
Август, сентябрь и октябрь были временем восстановления, оживления деятельности и укрепления партийных организаций. За это время мне удалось расширить связи в Брезникской околии. Связавшись с товарищем Тодором Младеновым из села Ярославцы и с несколькими молодыми людьми из села Конска, а также с товарищем Александром Тинковым из Брезника, мне удалось протянуть нити и в другие села околии. Я установил контакт с двумя членами подпольного руководства РМС в трынской гимназии — Иосифом Григоровым и Митко Кировым. Благодаря им, активизировалась и работа среди учащихся — в каждом классе появилась и начала действовать группа Союза рабочей молодежи. Связался я и с товарищем Йорданом Николовым, с которым мы уточнили некоторые вопросы, относящиеся к структуре партийных и молодежных организаций в околии, наметили ответственных за состояние, организаций в отдельных районах и обсудили с ним, каким образом мы будем поддерживать связь с околийским партийным руководством. Я присутствовал на первых собраниях коммунистов в селах Радово, Глоговица, Ярловцы, Лешниковцы, Верхняя Мелна, Слишовцы, Ранилуг, Стрезимировцы. Мы собрали сотни килограммов яблок, кукурузы, картофеля, фасоли и других продуктов, а молодежь провела акцию саботажа на телефонно-телеграфной линии и тем самым нарушила нормальную жизнь фашистской администрации, парни усиленно добывали оружие, а на посиделках девушки писали своим братьям в казармы, чтоб они не стреляли в партизан, а повернули оружие против своих командиров — слуг царя и буржуазии.
Встречи происходили с большой точностью, товарищи являлись воодушевленные и взволнованные, а собрания происходили обычно ночью вне села — в какой-нибудь кошаре, укромной ложбине или в зарослях кустарника. Между членами партии и членами Союза рабочей молодежи возникли задушевные отношения, взаимное доверие и привязанность. Партийная тайна строго оберегалась, и я теперь имел гораздо больше возможностей укрываться.
