В той же махале жил молодой парень Иван Миланов, сочинявший не бог весть какие стишки. Ему не нравилась его фамилия — казалась ему слишком обыкновенной, и он избрал себе более поэтичную: «Балканский». Трудно сказать, что вдохновляло здешних молодых парней на поэтическое творчество: то ли вода, которой в Слишовцах была нехватка, то ли каменистые осыпи, которых там было в избытке. Но факт остается фактом: поэты росли тут как грибы. Вслед за Благоем и Пеко появился Крунин, и вслед за Круниным — Элин, вслед за Элином — Дражо, Тилилейский, Гранитов, Вазов, Балканский и другие. Характерно, что некоторые из этих поэтов воспевали не труд, не борьбу и веру в победу, а меланхолию и проистекающие из нее безысходность и смерть. Представители «мировой скорби» в Слишовцах вертелись в заколдованном кругу своих переживаний, чем окончательно убили уважение к себе у односельчан.
Однажды вечером, когда мы со Стефаном снова собрались в Софию, мы решили испытать храбрость Балканского, предложив ему стать партизаном. Не обращая внимания на проливной дождь, мы потихоньку приближались к его дому, перемахнув не через одну ограду на своем пути. Собаки нас словно бы и не замечали — они, наверное, свернувшись в комок, попрятались под навесами.
Наконец, мы уже под окном его дома. Оно находилось на уровне наших голов, и через мокрые стекла мы видели только силуэты Ивана, его матери и невестки. Невестка была дочерью попа, женой старшего брата Балканского — Цвятко, который работал в Софии. Мы со Стефаном долго обсуждали, как нам поступить, чтобы не повторилось неприятной истории, какая вышла с молодухой Милора. Но нам не оставалось ничего другого, как постучать в освещенное окно. Тут обстановка была несколько благоприятнее: присутствие Балканского должно было придать смелости женщинам.
Как только мы постучались, к окну подошла невестка. Хотя она не могла нас узнать, — она тут же завопила и расплакалась. Заголосила следом за ней и свекровь, а Балканский куда-то исчез.
— Что с тобой, чего ты ревешь? — спросил я поповскую дочь.
Она не ответила и продолжала громко выть, так что ее могли услышать бог знает где.
— Ну, чего ты ревешь? — со злостью повторил я. — Не узнаешь меня?
— Кто ты?
— Свой. Я — Славчо.
Вместо того, чтобы успокоиться она завыла еще сильнее.
— Ой-ой, ой-ой-ой, боже…
— Да она спятила — сказал Стефан. — Услышат не только соседи, а все село. Лучше идем отсюда.
Я не согласился. Это значило отступить перед хитрой бабой, которая хотела таким образом прогнать нас, и я решил делать то же, что и она. Я забрался на цоколь стены, ухватился за оконную раму и принялся изо всех сил голосить: «ой-ой, ой-ой-ой», так же, как это делала она несколько секунд назад. Вдруг поповская дочь замолкла и, прижавшись головой к оконному стеклу, сказала умоляюще:
— Замолчите, а то соседи услышат.
— Пускай слышат, — сказал я. — Какого черта ты выла?
— Мне страшно, — ответила она.
А Балканский, несмотря на свое звучное имя, продолжал сидеть под столом.
Наконец, он все же отворил дверь. Узнав нас, Балканский завопил:
— Здравствуйте, братцы! А я, знаете, подумал, что это сербы.
— Да разве сербы — волки, они такие же партизаны, как и мы.
— Конечно, — подтвердил он, — я ведь не партизан имел в виду, когда сказал так, а фашистов.
Когда мы уходили, Балканский проводил нас до калитки.
— Мы пришли, чтобы предложить тебе идти с нами, — сказал ему Стефан.
— Я, братцы, сейчас не могу. Задумал хорошие стихи. Надо написать. И хвораю вот. Да я и тут буду вам полезен.
Мы попытались убедить Ивана Миланова, что самые лучшие стихи рождаются в огне борьбы, что стихи, написанные в Пиштиной махале, будут сухими, бледными, отвлеченными. По всему было видно, однако, что дело упирается не во что иное, а только в его мужество. Позже Балканский стал работать более активно, но так и не мог решиться стать партизаном.
В то время, когда мы со Стефаном совершали первые акции, в брезникской партийной и молодежной организациях произошло предательство. Оно было самым подлым образом организовано полицией и вывело из строя нескольких молодежных и партийных активистов.
