Русаков в этот день поспешил уйти домой с работы, а придя к себе на квартиру, немедленно сел за составление письма к Ленину. Техник рассказывал в письме о том, как он из офицера Лугового превратился в Русакова, как мучился все это время, боясь каждую минуту быть раскрытым, предупреждал, что он еще целиком в большевистской правоте не уверился, но просил легализовать его и дать ему возможность доказать, что он во всяком случае не враг: советской власти.
Как-то спокойно он заснул после того, как невозвратный шаг был сделан, после того, как открыл бумаге скорбную свою историю.
На другой день, бросив в ящик письмо и явившись в обычное время на завод, он был удивлен сообщенной ему новостью. Оказалось, что Шаповал внезапно уехал из Георгиевска.
Обескураженный Франц Антонович злился, нервничал и не находил себе места.
— Почему он вчера не предупредил о том, что ему нужно ехать в Ростов? — сочувственно спросил Русаков директора, следя за тем, как тот барабанит пальцами по столу.
Франц Антонович мучительно поморщился.
— Он же не знал этого.
— Чего не знал? Что надо будет в Ростове согласовать свои дела, если центр на дорогу денег даст?
Директор беспричинно усмехнулся.
— Вы, оказывается, не знаете еще нашего Александра Федоровича, — с сочувствием отсутствующему товарищу бросил он нехотя. —Дорога тут дело десятое.
Русаков задержал на директоре взгляд.
Франц Антонович объяснил:
— Видите, эта внезапность означает, что у товарища Шаповала с здоровьем неладно. У него бывают сердечные припадки. Он на ногах перенес два раза тиф во время гражданской войны. Теперь сердце мудрит. Один раз стукнуло его — он отошел. Боится, что стукнет еще так, что он и сбежать куда-нибудь не успеет. А на этот счет имеет причуду. Его жена боится покойников, один вид которых вызывает в ней состояние какого-то психоза. А он, вы знаете, любит ее. И чтобы она не видела его мертвым, он решил — лишь только неладное что-нибудь почувствует в здоровьи — уезжать каждый раз куда-нибудь из Георгиевска. Там, мол, похоронят, так что «старуха» не увидит. В прошлом году уезжал, ему пришлось мне признаться в этой истории. А теперь вот опять... Только: это между нами. Рабочий, а смотрите: горит, как волосок в лампе.
Директор нарочито улыбнулся, будто ему неловко было за обнаружение в Шаповале столь самозабвенной заботливости о жене.
Русаков, не веря тому, что он услышал, воскликнул:
— Удивительные вещи творятся с такими кособокими людьми!.. Ах, Шаповал, на что он способен! Человечество обнять бы за то, что оно вымолачивает такие штучки...
Он пораженно сел. Снова поднялся, спустя полминуты, и развел руками:
— Ну что ж, мы успеем еще, Франц Антонович... Будем надеяться, что с Шаповалом ничего не случится. О своем отъезде договориться успеете.
— Да, придется обождать.
— Жена ваша в Москву когда поедет?
— Завтра.
— Ну, а пока она в Москве сговорится, как раз и мы здесь смену себе приготовим. Не думаете вы, что скорей мы освободимся, чем она узнает что-нибудь?
— Нет, —отвел всякое сомнение директор, — там я уже знаю, на каком заводе мы будем работать.
— Тогда, значит, все в порядке.
Русаков ушел в мастерские. Через два дня благополучно и даже весело возвратился Шаповал, не потерявший и в этой поездке, как оказалось, зря времени: он пригласил нового литейного мастера, который необходим был если бы даже Русаков не уезжал.
Русаков, узнав, что Шаповал на заводе, разыскал его в литейной.
Увидев Русакова, Шаповал ухмыльнулся.
Русаков обрадовался, увидев эту улыбку.
— Александр Федорович, не сердитесь больше за то, что изменяю нашей компании и дезертирую? — воскликнул он с искренней просьбой.
Шаповал с чувством провел взглядом по стенам родных ему, больше чем кому бы то ни было другому, мастерских и безобидчиво взял под руку Русакова.
— Я погорячился на вас, товарищ Русаков, а теперь и сам знаю, что напрасно. Я действительно долго не пробуду здесь. Франц Антонович прав: хотим мы или не хотим, а суждено и мне отсюда двигаться в другие места.
— Вас снимают уже?
— Не снимают пока, но комитет дороги уже назначен, и я вроде комиссара к ним иду. Буду ворочать наркомпутью!
Шаповал весело подмигнул.
Русаков жадно силился поймать в поведении своего шефа намек на тот страх смерти, который должен был гонять Шаповала в Ростов, но рабочий с умелой скрытностью утаил все, что относилось к его внутренней жизни.
— Пойдемте к Францу, поговорим о наших делах, — предложил он, беря за руку мастера.
Русаков последовал с ним, не сопротивляясь.
Шаповал заговорил о тех новых товарищах, которые должны были приехать в Георгиевск.
Так для Русакова и осталось неизвестным то, что произошло в эти дни с его покровителем.
А Шаповал сделался жертвой неожиданной и скверной передряги.
Уже два раза за последнее время Оля, бесповоротно возведенная Шаповалом в сан «старухи», говорила ему, что на улице при встречах ей делает авансы георгиевский военком.
